За три года моего отсутствия в тайге (известной по прошлому изложению) не произошло ничего из ряда вон. И этот трехгодичный провал в записях Валеры говорил мне о том же - ничего нового.
Вот и не станем трудиться восстанавливать события тех лет. Ни к чему. Помниться, Валера один раз в этом промежутке мне черкнул письмо, где писал о жизни «на пороге тайги», «собачьем беге», «собольем крае». Густо замешанное на романтике письмо. Утрачено оно. Ранее писали письма друзьям, было принято.
Нынче, верно, не стали бы тратить время на то, что не приносит дохода. Или стали бы?
Последующее изложение пусть будет ответом на то письмо.
Что известно определенно - в этом трехгодичном провале было все то, что есть и сейчас. При нынешнем строе – не строе, системе ли, как назвать это получившееся не- пойми что. Рынок? Капитализмъ? Нео- капитализмъ? Не- капитализмъ? Базар?
Было всё как всегда.
Великая река вела воды из горных родников, ледников и снежников в Океан, давая водный путь прибрежным жителям. Которые у воды и поселялись.
Растила, кормила и скрывала рыб, и всякую водную и околоводную живность.
Осенью она ставала вовремя, давая санный и лыжный путь.
Вовремя уходила весною, принимая водоплавающих. Которые попутно льдинам сплывали в благодатные тундры. С непрерывным летом.
Та же великая река ежегодно по весне забирала свою дань. Частями берега, кусками леса, что закономерно. Что печально – людьми.
Тайга росла и жила своей непрерывной и вечной жизнью. Традиционно благодарно кормила и согревала она таежников. Помогая малой кубатурой по-потребности.
Нет-нет показывая им тайную жизнь жителей тайги. Соболей седых да белку, всё оленье племя.
Собачки и лошади помогали таежному люду. Веками устоявшиеся конные дороги и оленные пути вели в нужные места. И обратно.
Все было традиционно, ожидаемо, понятно. Здесь и сейчас. Определено и неизменно в будущем. И сомнений не было, что все будет хорошо.
Системной была жизнь. Оттого старики и уходили из тайги спокойно. Уступая ее молодым, сами занимаясь тем, что по силам. Лодками, лыжами, сетями, рыбалкою, да советами. Все-таки таежная жизнь требует долгого наставничества. А здоровья принявшим ее, не прибавляет. (Хотя это и спорно, про здоровье, вроде бы стабильность основа здоровья).
Охота все еще была в первых рядах доходных статьей.
Резких пиков добычи (и сдачи) соболя не было, были падения, что может нам опосредованно говорить об отсутствии существенных утечек на черный рынок. Как до, так и после повышения цен (и на черном рынке тоже). Небольшой рост добычи соболя в сезон 82/83 г.г., при (относительно) низкой численности объясним увеличением площадей добычи. Затем меняющуюся результативность промысла можно объяснить наличием кормов соболя. В те года зверек брался исключительно на приманку, доля добычи с собакой и капканом под след была мала.
По белке (вид, не утекавший на черный рынок) в год повышения цен рост добычи составил 135%, затем постепенно объем добычи убывал и за четыре года упал до 25% от средней многолетней, то есть в 2,5 раза. Что тоже объяснимо продолжительностью сезона добычи. От малоснежного или многоснежного начала зимы - беличий промысел был в основном ружейным.
В цифрах (и загот.ценах, коие упоминались) это выглядело так:
Закупка сезон 82 /83 года (2041 соболей и 11,23 тыс. белки + по мелочи меха на 9,7 тыс.руб. + клеточной пушнины + ягода, оленина, лосятина, и дичь, всего = на 275 тыс.руб. / в цифрах я не уверен, поскольку в ведомостях стояла одна цифра, а доплаты учитывались в иных ведомостях/ чтобы перевести советские рубли на наши деньги, надо результат умножить на 250).
Далее:
- в 83/84 году заготовки составили 1691 соболей и 8 тыс. белок;
- в 84/85 году: 1945 соболей и 4 тыс. белок;
- в 85/86 - 2180 соболей и 2,6 тыс. белок;
- в 86/87 – 1632 соболя, 3,0 тыс. белок.
Учеты (весенние, март), показывали стабильную численность соболя. (Учеты проводили качественно всегда. С 82/83 г.г. была увеличена их площадь и добавился километраж маршрутов).
В жилом тоже все было стабильно.
Деревня разрослась в гору, но всего на пять двухквартирных домов и, соответственно, на десять дворов. На том и завершилась стройка. Лесопилке нужна была энергия, а с соляркой стало неожиданно худо. Туго стало и с «фондами» – запчастями, железом, цементом, шифером, стеклом и всем остальным. Но это ощущалось временными трудностями.
Если кто-то вам скажет, что он под занавес 80-х чувствовал, что будет большой тарарам, со сломом всего работающего – не верьте.
Ничего не предвещало. Разве партийные бонзы стали подвижны, истеричны и дикѝ. А красные директора таились и шушукались на сходках. Кол-во которых (сходок) возросло в разы.
А в остальном все было по-старому. Будущее ощущалось стабильным. И в предсказуемости была главная ценность и условие мира, жизни, труда. Или как не скажут нынче – предсказуемость (равная плановости) рождала экономику. А не биржи ее рождали, не бумаги, не банки и не имитации «инвестиций», туда, где жирнее намазано. Не заменители счастья, как нам сегодня спекулянты пытаются ввернуть.
Вся эта катавасия со сломом традиций прошла мимо деревни. Но не так далеко уклад ее погрузился в цивилизацию, чтобы сразу же не вернуться обратно. К конной и мышечной тяге. Натуральное хозяйство было близко. И возвращение было безболезненным.
Но пока ничего не предвещало ничего.
Тем более, что с доходами КЗПХ все было в норме. Пушнина торговалась, если не на аукционах, то на внутреннем рынке. Со свистом уходил соболь. Численность его была стабильной.
Оленину забирали комсомольские стройки. Лося добывали немного. Тот уходил на пищу детишкам в интернатах, в столовых окрестных леспромхозов, в магазины поселков.
Но лося добывалось всего ничего. Не по падению численности, по трудностям (?) воздушной вывозки. Что-то неуловимо стало меняться в местной авиации. Потому лось и стал крайне подвижен, т.к. разросшаяся популяция сносила корма зимовок за пол-зимы.
Снабжение тоже не изменилось. Северный завоз не стал беднее. Скорее, богаче стал, сдобренным деликатесами экзотичных стран. Так изымалась у работяг лишняя денежная масса.
