Это случилось ещё в те времена, когда вся страна жила по единому звону кремлёвских курантов, когда колхозы кормили города, а партийные работники решали всё — от судьбы отдельного человека до судьбы целых областей. Колхоз «Красный пахарь» считался одним из передовых в районе, и на его полях да фермах трудились люди, которые друг друга знали с пелёнок. Две семьи — Кочергины да Медведевы — жили через забор, и так уж вышло, что у Кочергиных рос пацан Димка, а у Медведевых — девчонка Настюха, ровно на год младше. И с самого малолетства эти двое были как сиамские близнецы: Димка без Настюхи — никуда, Настюха без Димки — тоже.
Димка, хоть и был старше всего на годик, но уже в пять лет чувствовал себя главным защитником. Бывало, деревенские пацаны начнут к Настюхе приставать — косички дёргать, лягушек в подол кидать, — так Димка сразу в драку лез, не разбирая, сколько против него. И девчонку в каждую мальчишескую авантюру таскал: и на речку, и в лес за грибами, и на стройку за клубом, где старшие ребята голубей гоняли. Мать Димкина, тётя Рая, только руками разводила:
— Господи, да что ж это за напасть такая — Димка с Настюхой опять вместе! Скоро в школу пойдут, тогда точно женихаться начнут, а там и свадьбу играть.
Димка, услышав такое, краснел до корней волос и топал ногой:
— Мам, ты чего городишь-то! Мы с Настюхой боевые товарищи, и никаких этих глупостей!
Отец его, мужик простой, тракторист, только посмеивался в усы:
— Товарищи, говоришь? Ванька Сорокин с соседней улицы тебе товарищ, а Настюха — это, брат, совсем другое.
Так и росли эти двое, но дружба их ни в какую не желала перерастать во что-то другое. Ну, может, сами в себе они что и чувствовали, да только признаваться боялись.
Время шло. Дима окончил деревенскую восьмилетку и уехал учиться в райцентр, в техникум на механика. Но каждую пятницу, как часы, на последнем автобусе приезжал домой. Рюкзак кидал в сенях и первым делом к Медведевым, к Насте. А та уже заканчивала десятый класс, и ждала Димку у калитки.
И вот на выпускной вечер Насти Димка пообещал приехать непременно, хоть земля под ним гори. Но случилась незадача: автобус из райцентра в их деревню Заречье сломался километрах в пятнадцати, и парню пришлось топать пешком по тёмной просёлочной дороге, матеря на чём свет стоит и водилу, и местные авторемонтные мастерские. Пока добрался уже стемнело, и в клубе, где гуляли выпускники, свет потушили. Димка рванул к Медведевым, но Настины родители сказали, что она ещё не возвращалась. Парень, недолго думая, побежал к школе — единственному месту, откуда шли все деревенские дороги.
Идёт он, значит, по улице, слышит впереди какой-то писк и недовольное бормотанье. Присмотрелся — видит в темноте светлое платье Настино, то самое, а рядом с ней какой-то силуэт. Подбежал поближе и чуть инфаркт не хватил. Этот самый силуэт, одноклассник Настюхин — Славка Бобров, провожал её домой и, припёрши к забору, пытался поцеловать. Настюха отбивалась руками и пищала, как перепуганный мышонок.
Димку словно кипятком ошпарили. Он не помнил себя от ярости: подлетел, схватил Славку за шкирку, развернул и вмазал по скуле так, что парень кубарем покатился в придорожную канаву. Славка хотел было огрызнуться, но увидел перекошенное лицо Димки, и ноги его сами понесли прочь, только пятки засверкали.
Дима стоял, тяжело дыша, сжатые кулаки тряслись, и только тут он заметил, как Настя на него смотрит. Не как на друга, не как на защитника, а совсем по-другому. У Димки внутри что-то перевернулось. Он вдруг увидел её растрёпанные волосы, горящие глаза, вздымающуюся грудь под лёгким платьицем — и понял, что никакой она ему не товарищ.
— Настюха, ты чего творишь? — выдохнул он хрипло. — Зачем ты ему позволила провожать? Зачем мне не сказала, что этот козёл пристаёт?
— А ты где был? — голос у Настюхи дрожал от обиды. — Ты же обещал приехать, я тебя ждала, всех девчонок прогнала. Думала, ты первым делом в клуб придёшь, а тебя нет и нет... Я думала, ты вообще забыл про меня.
Димка шагнул к ней, схватил за плечи, притянул к себе и поцеловал. Впервые в жизни не в щёку, а прямо в губы, жёстко, требовательно, как будто всю жизнь только этого и ждал. И Настя не оттолкнула его, как Славку. Наоборот, прильнула всем телом, обхватила руками за шею и начала неумело, робко отвечать.
С того самого вечера Димка ни разу больше не назвал Настюху товарищем. Придя домой, он с порога заявил родителям:
— Всё, мать, отец. Настюха — моя невеста. Как отслужу в армии — сразу свадьба.
Рая усмехнулась и покачала головой:
— Ой, сынок, да мы не удивлены. Ты, как слепой котенок ходил, товарищем её обзывал. Мы с Медведевыми уже давно скумекали, что дело к свадьбе идёт. Настюха хорошая девка, работящая, нам такая невестка в радость.
После техникума Дима по повестке ушёл в армию, в танковые войска, на самую границу. Настя ждала его верно: письма писала каждую неделю, гулянки все пропускала, хотя девчата её и в город звали, и в клуб. Сама она после школы поступила в торговое училище. Училась в райцентре, но каждые выходные моталась в Заречье — матери с отцом помогала, да и Димкиным родителям тоже. Те уже называли её не иначе как дочкой, а про то, что Димка может передумать, даже не думали.
Отслужил Дима два года, вернулся возмужавший, плечи расправил, усы отрастил. Красивый стал, как киногерой. Настя на него надышаться не могла, да и он, казалось, тоже от неё не отлипал. Но тут Дима загорелся новой идеей: захотел в институт поступить, на заочное. И лучше на дневное, мол, с его дипломом техника далеко не уедешь. Уговорил Настюху свадьбу отложить, хотя жили они уже, как муж с женой, и не скрывали.
Родители были против.
— Димка, ты охренел, что ли? — ругался отец. — Девка тебя два года ждала, а ты ей — отложим? Да мы с твоей матерью в твои годы уже тебя на руках таскали! Женись, потом хоть в академию поступай. Настюха подождёт.
— Нет, отец, — упёрся Дима. — Вот получу диплом, тогда и свадьба. Какая разница — ждать год, два? Мы же любим друг друга, и так всё ясно.
— Ясно-то ясно, да только ты, сынок, в городе всякие есть, — вздыхала мать. — Не ровён час, голову тебе вскружит какая-нибудь городская.
— Мам, прекрати, — отмахнулся Димка. — Не вскружит. Я Настюху люблю, и точка.
И уехал. В областной центр, на механико-технологический факультет. Сначала всё было хорошо: на выходные приезжал, с Настей ночами не спал, про любовь шептал. А потом, как отрезало. Стал реже появляться, отговорки придумывал: то сессия, то практика, то с группой на экскурсию по заводам. А через полгода и вовсе перестал приезжать.
И всему виной оказалась однокурсница — Оксана Панкратова, дочка самого секретаря райкома партии, важная такая птица. Стрижка каре, джинсы импортные, косметика французская. Не чета Настюхе в её ситцевых платьях и резиночке на русой косе.
Оксана была дерзкая, раскованная, могла матом при всех выругаться и водку пила наравне с пацанами. Димка сначала стеснялся её, а потом втянулся. Стала она его за собой таскать на студенческие вечеринки, в рестораны, на квартиры к богатеньким друзьям. Дима и не заметил, как однажды очнулся после пьянки в её постели. И прощай, совесть.
Через месяц он отправил родителям телеграмму, от которой у Раи подкосились ноги: «Женюсь на Оксане. Свадьба через две недели в городе. Приезжайте. Дмитрий».
— Это что же делается? — заголосила Раиса. — А Настя? А как же Настя-то, Коля? Мы ж её за дочь приняли, она нам как родная!
— Молчи, баба, — сказал Николай и полез в кладовку за самогоном. — Надо ехать, разбираться с этим скотом.
Приехали они в город, нашли общежитие, где Дима жил. Сидит парень на койке, нос повесил, глаз поднять не смеет.
— Ну, рассказывай, герой, — начал отец без предисловий. — Ты какого хрена вытворяешь? Настя с ума там сходит.
— Сынок, одумайся, пока не поздно. Брось ты эту вертихвостку городскую, поедем домой, в ноги Насте упадёшь, она простит, она добрая, — причитала мать.
— Не могу я, мама, — Димка хрипло сглотнул. — Оксана беременная от меня. Её отец меня в порошок сотрёт, он везде связи имеет. Да и как я её брошу теперь, беременную? Я ж не мразь какая-то.
— А Настю бросить можно? Тут ты не мразь? — спросил отец, и голос у него был такой, что Димка вжал голову в плечи. — Ты с Настюхой как жил? Как с женой жил. А теперь в кусты? Ну, ты и свол.очь, сынок.
— Пап, я сам знаю, что свол.очь. Вы уж перед Настюхой извинитесь за меня, как-нибудь...
Отец плюнул на пол и вышел, не оглядываясь. Мать ещё постояла, посмотрела на сына с такой болью, что у того сердце сжалось, и сказала:
— Значит, так, Дима. На свадьбу твою мы не приедем. И ты с этой... с этой Панкратовой в наш дом не суйся. Писать пиши, но на глаза не попадайся. Насте и её родителям я в глаза теперь смотреть не знаю как. Бог тебе судья, сынок. И ты ещё вспомнишь наши слова.
Свадьбу Димы и Оксаны гуляли в ресторане «Волна» — с оркестром, с шампанским, с икорными бутербродами. Со стороны жениха было всего два человека — сокурсники, да и те ушли после второго тоста. Гостей невесты — человек пятьдесят, все при галстуках, партийные, солидные. Папаша Оксаны — Илья Ильич Панкратов — мужик с тяжёлым взглядом и золотыми коронками во рту — похлопывал зятя по плечу и цедил сквозь зубы:
— Ты, главное, дочку мою не обижай. Остальное дело наживное. Выучишься, устрою тебя куда надо. Квартиру дадим, машину. Живите да радуйтесь.
Дима кивал, улыбался, пил горькую, и не замечал, что Оксана перешёптывается с чернявым вертлявым парнем из параллельной группы. А через семь месяцев родилась у них дочка. Смуглая, черноглазая, с чёрными, как смоль, волосами. Дима смотрел на неё, потом в зеркало на свои русые кудри и серые глаза, и в душе что-то шевелилось, но он гнал от себя дурные мысли.
— Пошла в мою мать, — объясняла Оксана. — У неё в роду цыгане были, вот и вся генетика.
Дима верил. Потому что хотел верить.
А дальше жизнь покатилась по накатанной. После института Илья Ильич пристроил зятя в райком. Квартиру дали двухкомнатную в новостройке. Оксана родила, быстро пришла в форму и с головой ушла в светскую жизнь: выставки, премьеры, фуршеты, банкеты. Дома она появлялась только поесть да переодеться. Готовить не умела и не хотела, заказывала ужины в ресторане. Дочкой занималась няня, а по вечерам Дима, потому что Оксана в это время где-то «на мероприятиях» тусила.
Дима поначалу терпел, даже радовался, что можно с ребёнком повозиться. А потом начал замечать, что Оксана всё чаще возвращается под утро, от неё пахнет алкоголем, и на шее то ли синяк, то ли засос. На вопросы она отвечала грубо:
— Ты чего, муж? Ревнуешь? Не смеши меня. Это я тебя должна ревновать, а не ты меня. У меня работа общественная, связи надо поддерживать. А ты сиди дома с ребёнком, раз такой хозяйственный.
Дима молчал. Он и сам не знал, что его держит. Может, страх перед тестем. Может, квартира и должность. А может, просто привычка.
И каждую ночь ему снился один и тот же сон: родное Заречье, берёзовая роща за околицей, и в ней — Настюха. Распустила русую косу до пояса, улыбается, манит к себе. Димка просыпался в холодном поту, смотрел на спящую рядом жену с перегаром и хотелось ему выть по-волчьи.
Однажды — это случилось через пять лет после свадьбы — Дима вернулся с работы пораньше и застал дома очередную пьянку. Оксана собрала человек шесть, все уже на взводе, на столе горы закуски, пустые бутылки из-под коньяка.
— О, Димочка пришёл! — заорала Оксана красная, как рак. — Иди к нам!
— Я пас, — буркнул Димка и вышел на балкон курить.
К нему вышел один из гостей, которого Дима раньше и не замечал — невысокий, лысеющий мужичок по имени Алексей.
— Чего нос повесил, Кочергин? — спросил Лёха, закуривая. — Живёшь как у Христа за пазухой, квартира, машина, жена — огонь-баба, а ты кислый ходишь.
— Отвали, не твоё дело, — огрызнулся Димка.
— Да ладно, не кипятись. Я просто так, по-свойски. Ты знаешь, что дочка не твоя?
Димка замер. Сигарета выпала из пальцев.
— Ты чего несёшь?
— А ты сам посмотри, — Лёха сплюнул через перила. — Ты — русый, сероглазый, а девчонка твоя чернявая, как... как таджик какой. Помнишь Махмуда из параллельной группы? С которым Оксана до тебя кувыркалась? Вот он, кстати, в прошлом году опять объявился, в городе его видели. Девчонка — вылитый Махмуд. Я думал, ты знаешь. Все вокруг знают.
Димка не помнил, как влетел в комнату. Схватил Оксану за грудки, прямо при гостях, тряханул так, что у той челюсть клацнула.
— Кто отец дочки? Говори, пока я тебя из окна не выкинул!
Оксана сначала испугалась, а потом нагло усмехнулась. Гости затихли.
— А ты что, не догадался? Пять лет прожил, и не догадался? Ты, Кочергин, лопух конченый. Махмуд отец. И что? Ты её воспитал, ты и папа. И не рыпайся, а то папе позвоню и ты полетишь со своей должности, как пробка из бутылки!
Дима разжал руки, отступил на шаг, посмотрел на этот хоровод рож. На жену-алкоголичку, на чужого ребёнка, спящего в комнате, на всю эту фальшивую жизнь, и выдохнул:
— Пошла ты на хрен. И папаша твой пошёл туда же.
Он собрал вещи за пятнадцать минут, не взял ничего, кроме документов и смены белья. На следующее утро подал заявление на развод. Илья Ильич звонил, угрожал, но Димке уже было плевать. Он наплевал на квартиру, на должность, на все эти пять лет. Съёмную комнату снял на окраине, отработал две недели, и уехал в Заречье.
В деревню он приехал вечером, на попутке. Шёл пешком от трассы, сердце колотилось, как сумасшедшее. Зашёл во двор к родителям и обомлел.
Посреди двора, прямо в пыли, сидел мальчишка лет пяти. Вихрастый, русый, с голубыми, как небо, глазами. Играл со щенком. Щенок грыз его за палец, пацан хохотал.
На крыльцо вышла мать, увидела Димку, охнула и уронила таз с бельём.
— Дима... сынок... ты чего? Случилось что?
— Мама... — Димка смотрел на мальчишку, не в силах отвести взгляд. — Мама, кто это?
— Да ты и сам видишь, кто. Твой сын и Настин. Внук наш, Колька. — мать заплакала, вытирая слёзы фартуком. — Настя тогда, как ты уехал, беременная оказалась. Она хотела тебе написать, а потом узнала про свадьбу твою... и запретила нам сообщать. Сказала: «Не нужен мне такой, пусть живёт с городской». А сама родила, и мы с отцом её не бросили. Внука признали. Он у нас на два дома живёт — то у нас, то у Насти. Добрая она, простила тебя, хоть ты и скотина редкостная.
— А Настя... она замужем? — спросил Димка тихо.
— Нет, не замужем. Кто ж её, с дитем, замуж возьмёт? Да она и не хотела. Всё ждала, дура. Говорила: «Он вернётся, я знаю».
Дима не помнил, как пробежал через огород к Медведевым. Настя была во дворе, полола грядки, в стареньком ситцевом халате, косынка съехала набок, лицо раскраснелось от солнца. Увидела его и замерла, выронив тяпку.
Он упал перед ней на колени, прямо на землю, обхватил за ноги, уткнулся лицом в подол.
— Настюха... прости... ты только скажи, что простишь... я дурак, я козёл, я жизнь просрал... а ты одна у меня на всём белом свете... Скажи, что простишь...
Она молчала долго. Так долго, что Димка уже решил — всё, конец, сейчас пошлёт его куда подальше. Но Настя вдруг опустилась на колени, обняла его и прошептала:
— Прощу, Дима. Прощу, дурака. Я всегда знала, что ты вернёшься. Пять лет ждала. Вставай, пойдём сына твоего покажу. Он на тебя похож — такой же упёртый, и такой же... хороший.
Дима поднялся, весь мокрый от слёз, и поцеловал её — как в тот вечер у забора, только теперь уже не по-мальчишески, а по-настоящему, на всю оставшуюся жизнь.
А мальчишка Колька, который играл во дворе у бабушки Раи, прибежал через минуту, увидел, как дядя какой-то тискает его мамку, и заорал:
— А ну отойди от мамы, дядька!
Настюха рассмеялась сквозь слёзы, подхватила сына на руки:
— Это, Коля, не дядька. Это твой отец. Вернулся он.
Колька подозрительно уставился на Диму, насупил брови — точь-в-точь как тот в детстве — и спросил:
— А где ты был, папка?
Димка почесал затылок, вздохнул и ответил:
— Далеко был, сынок. Но теперь всё. Дома я.
В этот вечер над Заречьем, над колхозом «Красный пахарь», над избами Кочергиных и Медведевых, зажглись звёзды. А на крыльце сидели трое — мужчина, женщина и мальчик. Это была жизнь, которую не купишь ни за какие квартиры и партийные должности.