Виктор Соколов никогда не любил говорить. Слова у него выходили тяжелыми, как мокрые мешки с зерном, и он предпочитал молчать. Вечером в коровнике он работал быстро и молча. Насыпал в кормушки комбикорм, проверял, чтобы у коз не было ссадин на боках, и только с собаками позволял себе короткие фразы.
— Гром, не лезь под ноги! — буркнул он овчарке, когда та сунулась мордой в ведро.
Гром вильнул хвостом и отошел.
— Бархан, сиди.
Алабай лежал у стены, положив тяжелую голову на лапы, и смотрел на хозяина так, будто понимал каждое слово. Виктор присел рядом, провел ладонью по густой шерсти на загривке. Пальцы были в мозолях и въевшейся грязи от навоза, но собака не дернулась. Она всегда так смотрела: спокойно и преданно.
С людьми у Виктора такого не получалось. Люди шумели, требовали, насмехались. Собаки — нет. Он закончил с козами, запер дверь коровника на тяжелый крюк и пошел домой по узкой тропе между сараями. Было уже темно, но Виктор знал каждый камень под ногами. Гром и Бархан шли рядом, тихо посапывая.
В поселке Лесной Ключ все знали Соколова-тюфяка. Замкнутый, не пьет, не гуляет, только с животиной возится. И хорошо. Ему так нравилось. На проселочной дороге, что вела от клуба к фермам, вдруг раздался резкий визг тормозов, потом глухой удар и тишина. Виктор остановился. Собаки тоже замерли, подняв уши.
Он не побежал сразу, просто пошел быстрее. За поворотом, где дорога ныряла между старыми березами, стояли «Жигули» с разбитым передком. Фары горели криво: одна вверх, другая в землю. Двое парней уже выскочили. Один — Алексей Воронин, сын того самого партийного начальника, который в райкоме решал, кому сколько кормов выделять. Второй — Сергей Котов, его вечная тень. Оба пьяные, глаза бешеные.
На обочине лежал человек. Мужчина в телогрейке не шевелился.
— Чё делать?! — заорал Алексей. Голос дрожал. — Он выскочил прямо под колеса.
Сергей уже стоял на коленях возле тела, тряс его за плечо.
— Эй, мужик! Живой? Скажи что-нибудь!
Человек не отвечал. Виктор подошел ближе. Свет фар упал на его лицо, и парни резко обернулись.
— Соколов? — Алексей узнал его первым. — Ты... ты что здесь делаешь?
Виктор молчал. Он смотрел на тело. Кровь на асфальте была темная, почти черная. Гром зарычал тихо, низко. Бархан встал рядом, прижался плечом к ноге хозяина. Сергей поднялся. Руки у него тряслись.
— Слышь, Витя, ты же местный. Ты же... Ты же всегда тихий был. Помоги, а?
Алексей шагнул вперед. В руке у него была открытая бутылка, из которой он только что пил.
— Слушай сюда, Соколов. Мы... мы выпили чуть-чуть. Отец меня убьет, понимаешь? Институт, комсомол, все к чертям. А ты? У тебя ничего такого нет. Ты же чудак. Никто тебе и не поверит, если что. А нам поверят. Мы скажем, что ты за рулем был. Мы тебе заплатим, денег дадим или корма лишнего на ферму выбьем. Что хочешь?
Виктор все еще молчал. Он думал о козах, которых завтра нужно доить в пять утра, о том, как Бархан вчера притащил ему в зубах потерянную рукавицу, о том, что если сейчас отказаться, эти двое просто уедут, а он останется крайним все равно. Потому что он всегда крайний.
Сергей схватил его за рукав.
— Витя, брат, ну, пожалуйста, я тебе всю жизнь должен буду. Мы же с детства, помнишь, как вместе в футбол играли. Ты же хороший парень, не подведи.
Алексей уже почти умолял, голос сорвался.
— Если меня посадят, отец меня из дома выгонит. Я тебе машину куплю потом, новую, «Москвич», или... или дом помогу отремонтировать. Только скажи, что это ты. Скажи, что ты пьяный выскочил на дорогу. Мы подтвердим, все подтвердят.
Виктор посмотрел на собак. Гром сидел ровно, уши торчком. Бархан смотрел вверх, прямо в глаза хозяину. В его взгляде не было страха, только полное доверие. Как будто знал, что бы Виктор ни решил, он будет рядом. Виктор тяжело вздохнул. Ладонь сама легла на широкую голову Алабая. Шерсть была теплая, живая. Он погладил ее медленно, будто прощался.
— Ладно, — сказал Виктор тихо, почти шепотом. — Я скажу, что это был я.
Виктор еще не успел убрать руку с головы Бархана, когда за спиной раздался визг сирены. Синий УАЗик вылетел из-за поворота и резко затормозил. Из него выскочили двое милиционеров. Один сразу направил фонарик прямо в лицо Виктору.
— Стоять! Руки за голову!
Алексей Воронин уже шагнул вперед, голос его дрожал, но звучал уверенно.
— Товарищ сержант, вот он, это Соколов. Пьяный был, выскочил прямо под колеса. Мы еле успели затормозить.
Сергей Котов кивнул так быстро, что чуть не упал.
— Точно, мы свидетели. Он сам признался только что.
Виктор медленно поднял руки. Гром зарычал, но Виктор коротко щелкнул пальцами, и овчарка замолчала. Бархан прижался к ноге еще сильнее.
— Я был за рулем, — сказал Виктор тихо. — Они правду говорят.
Сержант хмыкнул.
— Ну вот и ладно. Поехали, герой.
Наручники щелкнули холодно и туго. Виктор не сопротивлялся. Когда его заталкивали в УАЗик, он успел обернуться. Гром и Бархан стояли на обочине, как два каменных изваяния. Алексей и Сергей уже садились в свои «Жигули», даже не глядя в его сторону.
В отделении всё произошло быстро. Протокол составили за 20 минут. Следователь, толстый майор с красным лицом, даже не поднял глаз от бумаг.
— Подпись поставь и не выёживайся. Всё равно свидетелей двое, а ты один. А пока до суда будешь в камере.
На нарах было холодно, но он не спал. Лежал и думал только об одном: как завтра утром козы останутся без него? Кто их будет доить? Кто проверит, не заболел ли ягненок, которого он вчера отпаивал из бутылки?
***
Зал суда был маленький, душный. Виктор сидел на скамье подсудимых в той же грязной телогрейке, в которой вчера работал в коровнике. Руки все еще пахли навозом и сеном. Судья, женщина лет пятидесяти, читала материалы быстро, почти не глядя на него.
— Подсудимый Соколов, признаете вину?
— Признаю, — ответил Виктор ровно.
— Свидетели Воронин и Котов?
Алексей встал первым. Голос его уже не дрожал.
— Мы видели всё. Соколов был за рулём, пьяный. Человек выскочил неожиданно, но он мог затормозить. Не затормозил.
Сергей подтвердил слово в слово. Ни одной запинки. Судья кивнула.
— Защита есть?
Защитник, назначенный по делу, молодой парень в мятом костюме, только развёл руками.
— Подсудимый полностью признает вину. Просим учесть чистосердечное признание.
Виктор молчал. Он смотрел в зал и вдруг увидел ее. Наталья сидела в самом последнем ряду, тихая соседка, которая раньше здоровалась с ним только кивком. Сегодня она пришла впервые. Сидела прямо, руки на коленях, глаза не отрывала от него: ни слез, ни улыбки. Просто смотрела. Судья встала.
— Суд, учитывая тяжесть преступления, признание вины и показания свидетелей, приговаривает Соколова Виктора Петровича к пяти годам лишения свободы в исправительной колонии общего режима.
Молоток стукнул, Виктора сразу подняли. Когда его вели по коридору к выходу, он успел поймать взгляд Натальи. Она встала и сделала шаг вперед, но конвоир уже закрывал дверь.
— Подождите, — сказал Виктор вдруг. — Можно? Свидание.
Конвоир усмехнулся.
— Через месяц первое длительное, а сейчас в камеру.
Его отвезли в СИЗО. Там, в комнате для коротких свиданий, через толстое стекло он увидел Наталью снова. Она пришла через три дня. Сидела напротив, прижимая ладонь к холодному стеклу. Пальцы у нее были тонкие, с обветренными костяшками. Руки человека, который тоже работает с утра до ночи. Виктор поднял свою руку и приложил с другой стороны. Стекло было ледяное. Он не мог почувствовать ее тепла, только холод.
— Зачем пришла? — спросил он тихо.
Наталья не отвела глаз.
— Ты сказал, что это ты. Я видела, как они тебя забрали. Я знаю, что ты не был за рулем.
Виктор опустил взгляд.
— Теперь уже все равно.
— Не все равно, — ответила она. — Я буду ждать. Письма писать буду. Передачи носить.
Он хотел сказать, чтобы не тратила время, чтобы жила дальше, но вместо этого только кивнул.
— Спасибо.
Больше они не говорили. Минуты кончились быстро. Когда конвоир крикнул: «Время!», Виктор встал. Наталья все еще держала ладонь на стекле. Он не мог дотронуться до ее пальцев, только смотрел, как она стоит и не уходит, пока его уводили по длинному коридору.
Через неделю его этапировали. Машина остановилась у ворот колонии. Тяжелая железная дверь камеры в следственном изоляторе уже захлопнулась за спиной Виктора еще раньше. Но именно сейчас, когда его вели по тюремному коридору, эхо от шагов ударило особенно громко. За спиной остался только этот звук и взгляд Натальи, который он до сих пор чувствовал на себе сквозь решетку.
Железная дверь за спиной Виктора захлопнулась с тяжелым лязгом. Эхо прокатилось по коридору и стихло. Он стоял в строю новичков, смотрел прямо перед собой и молчал. Через три дня его отправили на зону-ферму. Там он работал так же, как в Лесном Ключе. Кормил свиней, чистил коровник, доил коров в пять утра. Только теперь рядом не было Грома и Бархана. Только другие зэки и конвоир с автоматом.
Виктор почти не разговаривал. Когда спрашивали, отвечал коротко. Когда предлагали поучаствовать в каких-то делах, просто отворачивался. Он ждал писем. Каждое утро после подъема шел к деревянному ящику у столовой и смотрел, как старший по бараку раздает конверты. Своего имени он не слышал четыре месяца.
А в Лесном Ключе Наталья ждала. Она забрала к себе Грома и Бархана сразу после суда. Соседки уже шептались за спиной:
— Чего ты в него вцепилась? Зек! Тюфяк! На зоне его уже забыли все!
Тетя Клава, самая языкастая, остановила ее возле магазина.
— Наташка, ну ты серьезно? Пять лет ждать будешь? Он же сам признался, значит, виноват. А ты, молодая, красивая, вон, Колька с тракторной бригады на тебя смотрит.
Наташа молча прошла мимо. Дома она села за стол, достала чистый лист и начала писать. Руки дрожали.
«Здравствуй, Витя. Я забрала собак. Гром сразу ко мне прибежал, будто знал. Бархан сначала рычал, а потом лег у порога и ждет. Я тебе посылку собрала. Чай, сгущенка, носки теплые. Держись, я жду».
Она отправила письмо и стала считать дни. Первое длительное свидание было через восемь месяцев. Наталья ехала в трясучем автобусе шесть часов, потом еще три пешком от станции. В комнате для свиданий она села напротив Виктора. Между ними было стекло. Он похудел, под глазами залегли тени, но смотрел все так же спокойно.
— Привет, — сказала она тихо.
— Привет, — ответил он. Голос был хриплый.
Наталья прижала ладонь к стеклу. Виктор поднял свою руку и приложил с другой стороны. Пальцы не касались, только холод.
— Собаки здоровы, — сказала она. — Гром вчера ягненка отбившегося нашел. Принес мне прямо к крыльцу. Бархан сторожит дом, как раньше.
Виктор едва заметно кивнул.
— Спасибо.
— Я тебе еще передачу собрала. Консервы, сигареты «Прима», хотя ты не куришь. На обмен.
Он посмотрел ей в глаза.
— Наташ, не надо. Пять лет. Зачем тебе это?
Она не отвела взгляд.
— А ты зачем тогда сказал, что это ты был за рулем? Я видела, как они тебя забрали. Я все знаю.
Виктор опустил руку.
— Теперь уже не важно.
— Для меня важно, — ответила она. — Я буду приезжать каждый раз и письма писать буду. Ты только отвечай иногда. Одно слово и хватит.
Он кивнул. Больше они почти не говорили. Когда время вышло, Наталья встала первой. Уже в дверях она обернулась.
— Гром и Бархан тоже ждут. Я им каждый вечер говорю, что ты скоро вернёшься.
Виктор впервые за всё время улыбнулся, едва, уголком рта. После этого свидания письма пошли чаще. Виктор писал коротко: «Жив, здоров, работаю на ферме». Наталья отвечала длинно, рассказывала, как Гром поймал крысу в сарае, как Бархан отказывается есть, пока она не погладит его по голове, как в посёлке всё те же шепчутся, но ей уже всё равно.
Однажды тётя Клава снова подкараулила её у колодца.
— Наташ, ты серьёзно? Письма ему шлёшь? Он же тебя даже не обнял ни разу, сидел как пень.
Наталья опустила ведро в колодец.
— А мне не нужно, чтобы обнимал. Мне нужно, чтобы вернулся.
— Вернется? И что? Опять в коровник? Ты же могла за Кольку выйти, он теперь бригадир.
Наталья вытащила полное ведро и посмотрела прямо на нее.
— Колька меня не ждет пять лет, а Витя ждет, поэтому я его и жду.
Тетя Клава только рукой махнула. Прошло три года. Наталья приезжала на каждое длительное свидание, везла тяжелые сумки, теплые вещи, домашнюю еду, даже банку меда, которую сама собрала у соседских пчел. Виктор худел, становился еще молчаливее, но каждый раз, когда она прижимала ладонь к стеклу, он прижимал свою. И каждый раз перед отъездом она говорила одно и то же: «Собаки ждут, я им обещаю».
На четвертый год Виктор начал отвечать чуть длиннее. Писал: «Спасибо за носки. Здесь холодно по ночам. Грома погладь за меня». Наталья читала эти строчки по десять раз и улыбалась. Последний год тянулся особенно тяжело. Наталья уже знала расписание этапов наизусть. Она считала дни до освобождения, как другие считают до Нового года. Вечерами она сидела на крыльце, Гром клал голову ей на колени, Бархан лежал рядом. Она гладила старенькую овчарку с поседевшей шерстью и шептала:
— Он скоро вернется. Еще чуть-чуть, потерпите.
Гром тихо вздыхал, будто понимал. День освобождения наступил внезапно. Наталья приехала за сутки, ночь не спала, сидела на лавочке у ворот колонии с узелком в руках. В узелке — чистая рубашка, которую она сама сшила, и два яблока из своего сада. Утром она встала, отряхнула пыль с платья и встала на обочине пыльной дороги ровно напротив ворот.
***
Ворота открылись в 10 утра. Из них вышел Виктор. Тот же рост, те же широкие плечи, но лицо стало жёстче, глаза глубже. Он увидел её сразу, остановился. Узелок в её руках дрогнул. Виктор медленно пошел к ней. Пыль поднималась из-под его ботинок. Он остановился в двух шагах.
— Приехала, — сказал он тихо.
— Приехала, — ответила Наталья.
Она протянула ему узелок. Виктор взял его одной рукой, а второй вдруг осторожно коснулся ее плеча. Не обнял, просто коснулся, как будто проверял, что она настоящая.
— Поехали домой? – спросила она.
Виктор кивнул. За его спиной тяжелые ворота колонии уже закрывались. Эхо от металлического лязга прокатилось по пустой дороге и стихло. Виктор шагнул за ворота колонии и сразу увидел Наталью. Она стояла на пыльной обочине с узелком в руках. Гром и Бархан, которых она привезла с собой, рванулись к нему одновременно. Алабай ткнулся тяжелой мордой в ладонь, овчарка завиляла хвостом так, что зад мотала из стороны в сторону.
Виктор присел, обнял обеих собак сразу и на секунду закрыл глаза. Пять лет он ждал именно этого момента.
— Приехала, — сказал он, поднимаясь.
— Приехала, — ответила Наталья. — Поехали домой.
Они пошли по дороге. Собаки бежали впереди, иногда оборачиваясь, будто проверяли, что хозяин действительно здесь. Виктор нес узелок. В нем лежала чистая рубашка, которую Наталья сшила сама, и два яблока. Дома он первым делом зашел в коровник. Козы узнали его сразу, заблеяли, потянулись мордами. Он погладил каждую, проверил, все ли в порядке. Наталья стояла в дверях и смотрела.
— Я тут без тебя управлялась, — сказала она тихо. — Но они тебя ждали.
Виктор кивнул. Вечером они сели за стол. Чай, хлеб, банка тушенки. Бархан лег у ног, Гром — рядом с Натальей.
— Витя, — начала она, — я всё думала. Пока ты сидел, я ни с кем не встречалась и не собираюсь. Давай поженимся. Тихо, без шума. Просто распишемся.
Виктор поднял глаза. Пять лет назад он бы промолчал. Сейчас тоже хотел промолчать, но вместо этого сказал:
— Я не против. Только я ничего не могу тебе дать. Ни дома нормального, ни денег, только руки и собаки.
Наталья улыбнулась уголком рта.
— Мне и не надо другого. Руки у тебя есть, собаки тоже. А остальное мы сами.
Через неделю они пошли в сельсовет. Регистраторша, тётя Люба, даже не удивилась.
— Соколов и Морозова? Ну, наконец-то! Подпишитесь вот здесь. Кольца есть?
— Нет, — ответил Виктор.
— И не надо. Главное — люди. Поздравляю.
Они вышли из здания с одним листком бумаги. Наталья сунула его в карман платья.
— Всё, — сказала она. — Теперь по закону.
Посёлок узнал новость быстро. Вечером к ним заглянул Колька с тракторной бригады.
— Слышь, Витя, Наташ, мы вам посиделки устроим. Без взрослых, без стариков. В старом домике у пирса. Магнитофон принесём, самогон, закуску. Придёте?
Виктор посмотрел на Наталью. Она кивнула.
— Придем.
В субботу вечером они пришли первыми. Домик у пирса стоял давно заброшенный, но молодежь его подлатала. Стол накрыли газетами, принесли табуретки, повесили лампочку на проводе. Магнитофон «Весна» уже играл «Ласковый май». Когда Виктор и Наталья вошли, все заулыбались.
— Горько! — крикнул кто-то.
— Да мы еще не пили! — засмеялся Виктор.
Он впервые за много лет улыбнулся по-настоящему. Не через силу, а легко, как раньше, до всего этого. Наталья была в простом белом платье, сама сшила из отреза, который купила на последние деньги. Платье сидело свободно, но ей шло. Она подошла к Виктору, взяла его за руку.
— Потанцуем?
Магнитофон заиграл медленную песню. Виктор обнял ее за талию. Они медленно двигались по дощатому полу. За открытым окном тихо плескалась темная река. Этот звук был единственным, что он сейчас слышал. Ни крики, ни лязг дверей, ни конвойный мат. Только река и дыхание Натальи рядом.
— Ты улыбаешься? — шепнула она ему на ухо.
— Ага, — ответил он. — Давно не пробовал.
— Привыкай. Теперь всегда так будет.
Кто-то принёс гитару, запели «Калинку-малинку», потом Колька поднял тост.
— За Виктора! За то, что вернулся и не сломался! И за Наталью! Железная девка!
Все чокнулись стаканами. Виктор выпил свою порцию самогонки и почувствовал, как внутри разливается тепло. Не от спирта. От того, что люди вокруг не шептались, а просто радовались. Впервые за пять лет он не чувствовал себя чужим. Наталья снова потянула его танцевать. Теперь под быстрый трек. Она крутилась, смеялась, платье белым пятном мелькало в полумраке. Виктор неловко подхватывал ее, но тоже смеялся.
Гром и Бархан, которых они взяли с собой, лежали у порога и наблюдали за всем этим с важным видом.
— Смотри, — сказал Виктор, кивая на собак. — Они тоже одобряют.
— Еще бы, — ответила Наталья. — Они тебя пять лет ждали.
Музыка играла громче. Кто-то принёс ещё бутылку. Все смеялись, кричали тосты, хлопали в ладоши. Виктор стоял у окна, держал Наталью за руку и думал. Вот оно, новая жизнь. Тихая, своя, без долгов, без прошлого. Только они вдвоем и собаки.
Дверь домика вдруг распахнулась. Музыка продолжала играть, но смех в комнате резко стих. Все повернулись к двери. В проеме стояли Алексей Воронин и Сергей Котов, оба в кожаных куртках, с двумя бутылками водки в руках. Алексей широко улыбнулся, будто они были лучшими друзьями.
— А мы тоже пришли поздравить! — крикнул он на весь домик. — Слышали, вы тут свадьбу играете без нас! Нехорошо, Витя, мы же с тобой как-никак старые знакомые!
Сергей поставил бутылки на стол с громким стуком.
— Точно! Мы же свидетелями были на твоем суде. Самое меньшее, что мы можем сделать, это выпить за молодых.
Виктор стоял у окна, держа Наталью за руку. Улыбка исчезла с его лица. Он почувствовал, как она крепче сжала его пальцы. Внутри все сжалось. Эти двое. Те самые. Пять лет назад они стояли на дороге и смотрели, как его уводят в наручниках. А теперь пришли поздравить.
— Мы не звали вас, — сказал Виктор тихо, но твердо.
Алексей рассмеялся, налил себе полный стакан и одним глотком выпил половину.
— Да ладно тебе, Витя! Не будь букой! Пять лет прошло! Забыли уже! Давай, за вас! — Он поднял стакан в сторону Натальи. — За невесту! Красивая какая стала! Прям расцвела без тебя!
Наталья не ответила. Она стояла рядом с Виктором, не отводя глаз. Молодёжь в комнате переглядывалась. Колька с тракторной бригады попытался разрядить обстановку.
— Парни, может, просто посидите с нами? Всё-таки праздник.
— А мы и сидим. — Сергей уже открывал вторую бутылку. — Наливай, Лёха, не жмись.
Они налили всем по стакану. Алексей подошёл ближе к Наталье, обнял её за плечи одной рукой.
— Ну что, Наташ, потанцуем? Мужик у тебя тихий, а я умею.
Наталья сбросила его руку.
— Убери руки.
— Ого, какая гордая! — Алексей засмеялся. — Витя, ты её чему-нибудь научил за пять лет? Или всё ещё молчишь, как кот на зоне?
Виктор сделал шаг вперёд.
— Отойди от неё.
Сергей встал рядом с Алексеем. Они были крупнее, пьяные, но уверенные. Сергей толкнул Виктора в грудь открытой ладонью.
— Слышь, зэк, сядь! Мы с тобой уже все решили пять лет назад. Теперь просто гуляем.
Музыка все еще играла. Кто-то выключил магнитофон, в комнате стало тихо. Алексей снова потянулся к Наталье, схватил ее за талию.
— Да брось ты его, он же ничего не может. Помнишь, как он тогда стоял на дороге и просто кивал? Хороший мальчик, взял вину на себя, а теперь и жену не может защитить.
Наталья попыталась вырваться.
— Пусти!
Виктор не думал. Он схватил со стола бутылку и шагнул к Алексею.
— Я сказал, отойди.
Алексей повернулся. Глаза его были уже мутные от выпитого.
— Ты серьезно, Витя? Опять герой?
Сергей ударил первым. Кулак пришелся Виктору в скулу, голова дернулась. Виктор успел замахнуться бутылкой, но Алексей перехватил руку. Бутылка треснула о край стола, осколки посыпались на пол. Виктор все еще сжимал горлышко с острыми краями, но Сергей, вывернув ему запястье, заставил его разжать пальцы. Бутылка выпала.
— Держи его, — сказал Алексей.
Они скрутили Виктора вдвоем. Сергей заломил руку за спину, Алексей ударил под дых. Виктор согнулся. Второй удар пришелся в лицо. Он пытался встать, но ноги уже не держали. Его бросили на пол у стены.
— Лежи, — бросил Сергей, — и не рыпайся.
Виктор приподнялся на локтях. Голова гудела. Он видел, как Алексей снова подошел к Наталье, она пятилась к стене.
— Не трогай ее! – прохрипел Виктор.
Алексей даже не оглянулся.
— Слышал? Он сказал «не трогай!» Смешно, правда?
Он схватил Наталью за руку и потащил к дальней комнате. Дверь в спальню была приоткрыта. Сергей шел следом, закрывая проход.
— Погуляем, красавица. Витя подождет.
Наталья вырывалась, била его кулаком по плечу.
— Отпусти! Помогите, кто-нибудь!
Никто не двинулся. Колька отвел глаза. Остальные просто стояли. Кто-то тихо сказал:
— Парни, хватит.
Алексей засмеялся.
— Хватит? Мы только начали!
Он толкнул Наталью в комнату. Сергей вошел следом и закрыл дверь. Щелкнул замок. Виктор пополз вперед. Ноги не слушались. Он схватил обломок бутылки, который валялся рядом. Стекло врезалось в ладонь, но он не разжал пальцы. . Он поднялся на колени, потом встал. Сделал два шага к двери. Из-за двери раздался крик Натальи, короткий, оборвавшийся.
Виктор ударил в дверь плечом. Дверь даже не дрогнула. Он бил снова и снова, пока кулак не онемел. За спиной кто-то тихо сказал:
— Витя, не надо, они же вдвоем.
Виктор повернулся. Глаза были красные, в руке он все еще сжимал сломанную бутылку. Осколки блестели в свете лампочки. Он мог ударить, мог попробовать. Но их было двое, а он один. И все вокруг просто стояли. Наталья крикнула снова, громче, отчаяннее.
Виктор, избитый и беспомощный, стоял посреди комнаты и видел, как двое мажоров тащат ее в дальнюю комнату домика. Дверь уже закрылась. Он не смог ничего сделать.
Дверь в дальнюю комнату открылась только под утро. Наталья вышла первой. Платье висело на ней клочьями, волосы спутались, на скуле уже наливался темный синяк. Она шла медленно, держась рукой за стену. Алексей и Сергей вышли следом, смеялись тихо, застегивая ремни. Они даже не посмотрели на Виктора, который все еще сидел у стены, просто взяли бутылки и ушли, хлопнув дверью. В комнате стало тихо. Только река за окном плескалась о сваи пирса.
Наталья остановилась посреди зала. Глаза ее были пустые. Она посмотрела на Виктора. Он пытался встать, но ноги не слушались. Лицо у него было разбито, губа рассечена, под глазом уже чернел кровоподтек.
— Наташа, — хрипло начал он.
Она подняла руку, и он замолчал.
— Не надо, — сказала она ровно. Голос не дрожал. — Я тебя любила. Правда любила. Писала письма пять лет, ждала. А ты... Ты даже защитить меня не смог. Стоял и смотрел. Все, с меня хватит.
Виктор опустил голову. Кровь капала с подбородка на пол.
— Я пытался, бутылку схватил.
— Пытался, — повторила она. Слово вышло горьким. — А они меня туда затащили. И ты сидел здесь, с этой своей сломанной бутылкой в руке.
Она отвернулась. Пустой взгляд прошёлся по комнате, по перевёрнутым стульям, по осколкам стекла. Потом она медленно пошла к выходу. Шаги были тяжелые, будто каждый стоил ей сил.
— Я не уйду, — сказала она уже в дверях, не оборачиваясь. — Куда мне идти? Дом один, собаки твои. Но больше не жди от меня ничего, ни слова, ни взгляда. Все кончено.
Дверь за ней закрылась. Виктор остался сидеть на полу. Он не встал. Просто смотрел на сломанную бутылку, которую так и не смог использовать. Стекло в руке уже подсохло, порез щипал.
Домой они шли молча. Гром и Бархан бежали впереди, иногда оборачиваясь, будто чувствовали неладное. Наталья шла впереди, Виктор — в десяти шагах сзади. Ни разу она не обернулась. Дома все стало по-другому. Они жили под одной крышей, но будто в разных комнатах. Утром Наталья вставала первой, доила коз, кормила собак. Виктор выходил позже. Она не говорила «доброе утро». Он не спрашивал, как она. Когда он садился за стол, она ставила тарелку и отходила к окну. Ели молча. Ложки стучали о тарелку. Единственный звук в доме.
Однажды вечером он попытался заговорить.
— Наташ, я...
— Не надо, — оборвала она, не поворачиваясь. — Я сказала все.
Он замолчал. Так продолжалось неделю за неделей. Наталья ходила в поселок за хлебом, соседки уже шептались.
— Слышали, что было на посиделках? Говорят, Воронин с Котовым опять отметились. А она-то молчит, живет с ним, как с чужим.
Наталья проходила мимо, не отвечая. Дома она кормила собак, гладила Грома по голове и шептала только им:
— Всё нормально, мы справимся.
Виктор видел это, видел, как она отводит глаза, когда он входит, как ложится на край кровати спиной к нему, как молчит, когда он спрашивает, нужно ли помочь с козами. Он пытался работать больше, чинил забор, носил воду, чистил сарай. Но каждый вечер возвращался в тишину, которая резала хуже ножа. Однажды ночью он услышал, как она плачет, тихо, в подушку. Он хотел встать, подойти, обнять, но не встал, просто лежал и слушал. Утром она вышла с красными глазами и снова ничего не сказала.
Так прошло две недели. В то утро Виктор встал раньше обычного. Наталья ещё спала. Он вышел во двор, дошёл до козлятника. Козы встретили его привычным блеянием. Он вошёл внутрь, закрыл дверь на крюк. В углу лежала верёвка, та самая, которой он когда-то привязывал молодняк. Он взял её в руки. Верёвка была грубая, колючая. Он посмотрел на балку под потолком. Козы жевали сено спокойно, будто ничего не происходило. Виктор медленно накинул веревку на балку. Узел получился ровный, привычный. Он затянул его, потянул, проверяя крепость. Потом встал под балкой и посмотрел вверх. Руки не дрожали. Внутри было пусто. Ни страха, ни злости, только тишина, которую он сам и создал.
Он стоял в козлятнике, смотрел на своих коз и медленно накидывал веревку на балку. Наталья проснулась от тишины. Виктор всегда вставал первым, даже после той ночи в домике у пирса. Она привыкла слышать, как он тихо выходит во двор, как скрипит дверь в сенях. Сегодня ничего не было. Только ровное дыхание Грома и Бархана у кровати. Она села, провела рукой по лицу. Синяки на скуле и руках уже пожелтели, но все еще тянули.
Наталья встала, накинула кофту и вышла на кухню. Чайник стоял холодный, стакан Виктора тоже. Она заглянула в комнату. Пусто. Тогда пошла во двор. Дверь козлятника была закрыта на крюк. Наталья открыла ее и шагнула внутрь. Виктор висел на балке. Веревка, та самая, которой он когда-то привязывал молодняк, была затянута крепко. Ноги не доставали до пола сантиметров десять. Козы вокруг спокойно жевали сено. Одна даже подошла ближе и потянулась мордой к его ботинку, будто проверяла, не принес ли хозяин чего-нибудь вкусного. Жевали, переступали с ноги на ногу, все как обычно.
Наталья стояла и смотрела. Ни крика, ни слез. Внутри что-то просто щелкнуло и сломалось. Не с треском, ни с болью. Тихо. Окончательно. Как сухая ветка, которую уже давно надломили, а она держалась только на одной жилке. Теперь и эта жилка лопнула. Она не подошла ближе, не стала звать на помощь. Просто стояла и смотрела на его лицо. Спокойная. Без той вины, которая жгла его последние две недели. Без пустого взгляда, которым он смотрел на нее за столом. Теперь все кончено.
Гром и Бархан зашли следом. Овчарка села у ее ноги и тихо заскулила. Алабай подошел к Виктору, понюхал ботинок и сел тоже молча. Наталья наконец повернулась. В дверях уже стоял сосед, дядя Миша. Он пришел за молоком, как каждое утро.
— Наташ, — начал он и осекся. Глаза расширились. — Господи, Витя!
Она кивнула.
— Да, повесился.
Дядя Миша бросился к Виктору, но Наталья подняла руку.
— Не надо, уже поздно.
— Я сейчас... Милицию!
Он побежал к дому, крича на ходу. Наталья осталась. Козы продолжали жевать. Одна из них, рыжая, подошла и лизнула ей руку. Она погладила ее по голове. Рука была твердой, спокойной. Через 10 минут прибежали еще двое соседей. Потом приехала милиция, тот же сержант, который когда-то забирал Виктора с дороги. Он вошел в козлятник, посмотрел вверх, покачал головой.
— Самоубийство, — сказал он сразу. — Ясно все.
Наталья стояла у стены. Сержант повернулся к ней.
— Морозова, ты его нашла?
— Да.
— Когда?
— Только что. Вышла, дверь открыла. А он вот.
Сержант записал что-то в блокнот.
— Записку оставил?
— Нет.
— Ссорились?
Наталья посмотрела ему прямо в глаза. Пустой взгляд никуда не делся.
— Нет, просто жили.
Сержант хмыкнул.
— Ну да, после той ночи в домике у пирса все знают. Воронин с Котовым опять отличились, а ты с ним осталась. Он, видать, не выдержал.
Она промолчала. Приехала скорая, врач только посмотрел и махнул рукой.
— Снимать будем?
— Снимайте, — сказала Наталья.
Когда тело опустили на солому, козы немного отодвинулись, но продолжали жевать. Одна даже подошла и понюхала руку Виктора. Наталья смотрела, как санитары заворачивают его в простыню. Ни одной слезинки. Внутри была только пустота и холодная тяжелая решимость. Соседки собрались у калитки. Тетя Клава подошла ближе всех.
— Наташенька, как же так? Бедная ты моя!
Наталья повернулась к ней.
— Не надо!
— Да я же от души!
— Я сказала, не надо!
Тетя Клава отступила. Милиция уехала быстро. Дело ясное. Самоубийство. Никто не стал копать. В поселке и так все знали, что произошло на посиделках. Наталья осталась одна во дворе. Гром и Бархан сидели рядом. Она присела на корточки, обняла овчарку за шею, потом положила руку на широкую голову Алабая. Шерсть была теплая, живая.
— Теперь мы сами, — сказала она тихо, почти шепотом. — Слышите? Сами.
Гром лизнул ей ладонь, Бархан прижался сильнее. Наталья встала. Внутри нее уже не было ничего прежнего. Ни любви, которую она носила пять лет, ни надежды, ни даже боли. Только холодная, острая ясность. Она знала, что делать дальше. Наталья стояла во дворе, рука все еще лежала на голове Бархана. Слова «теперь мы сами» повисли в воздухе и растворились. Собаки смотрели на нее так, будто ждали команды. Она кивнула им, будто они могли понять.
— Ждите здесь.
Она вошла в дом, достала из шкафа старую кожаную сумку Виктора и пересчитала деньги. Хватало. Потом села за стол и написала две короткие записки. Одну Алексею, вторую – Сергею. Почерк был ровный, без дрожи.
«Приходите сегодня вечером в домик у пирса. Поминки по Виктору. Хочу поговорить. Только вы двое. Никому ни слова. Наташа».
Она свернула бумажки, положила в конверты и вышла. Гром и Бархан проводили ее до калитки. Наталья пошла в поселок.
Сначала зашла к бабке Зине, которая гнала самогон.
— Два литра самого крепкого, — сказала она.
Бабка Зина прищурилась.
— Поминки?
— Поминки.
— Возьми, только не пей одна, дочка.
Наталья не ответила. Потом зашла в аптеку, фельдшер выдала упаковку снотворного без вопросов. Все знали, что у нее бессонница после всего, что было. Дома она вылила самогон в большую банку, растолкла таблетки в порошок и размешала. Получилось ровно. Ни запаха, ни вкуса. Она попробовала на кончике пальца. Горчит, но самогон забьёт. Потом позвала соседского мальчишку.
— Отнеси эти записки Воронину и Котову. Скажи, что от меня, и никому больше не говори.
Мальчишка кивнул и убежал. Вечером она пришла в домик у пирса первая, разожгла керосинку, поставила на стол банку с самогоном и три стакана. Села на табуретку и стала ждать. Гром и Бархан лежали у порога, как всегда. Алексей и Сергей пришли вместе через полчаса. Оба были уже слегка навеселе.
— Наташ, мы пришли, — сказал Алексей с порога. — Соболезнуем, правда. Витя, ну, сам понимаешь.
Сергей поставил на стол бутылку водки.
— Мы тоже принесли. За упокой.
Наталья кивнула на банку.
— Садитесь, я сама налью. Помянем.
Они сели, Алексей взял стакан, понюхал.
— Крепкий, хорошо.
— Пейте, — сказала она спокойно. — За Виктора.
Они выпили, потом еще по одному. Разговор пошел легко. Вспоминали, как все было по-дурацки, как никто не хотел. Наталья только кивала и подливала. Ни слова лишнего, ни одной эмоции на лице. Через 10 минут глаза у Алексея начали стекленеть.
— Что-то я быстро… – пробормотал он.
Сергей попытался встать, но ноги не держали.
— Наташ, ты чего? Подсыпала?
Она не ответила, просто смотрела, как они оседают на пол.
Первым отключился Сергей. Алексей еще пытался что-то сказать, но язык уже не слушался. Через минуту оба лежали неподвижно. Наталья встала, руки были твердые. Она взяла веревку, которую заранее принесла, и связала им руки за спиной. Потом ноги. Туго. Потом разрезала ножом одежду, сначала у Алексея, потом у Сергея, оставила их голыми. Раздвинула каждому ноги и привязала колени к ножкам старого стола, чтобы не могли сдвинуться.
Гром и Бархан стояли у двери. Глаза у них были желтые, внимательные. Наталья подошла к ним, погладила каждого по голове.
— Теперь ваша очередь, — сказала она тихо. — Делайте.
Она открыла дверь шире. Собаки вошли. Сначала медленно, потом Гром прижал уши и зарычал. Бархан оскалился. Они подошли к связанным мужчинам. Алексей первым начал приходить в себя. Глаза открылись, он дернулся и понял, что не может пошевелиться.
— Что, Наташ? Ты чего делаешь?!
Гром рванулся первым. Рычание было низкое, глухое. Он вцепился точно между ног. Сергей проснулся от крика и заорал так, что голос сорвался. Бархан тоже бросился. Два мощных пса рвали плоть одновременно.
Наталья стояла в стороне и смотрела. Ни отвращения, ни удовольствия. Просто смотрела, как все, что они когда-то сделали с ней, теперь возвращается к ним самим. Рычание Грома и Бархана было единственным звуком, который она хотела слышать. Глубокое, удовлетворенное животное.
Когда собаки закончили, она подошла ближе и завернула в тряпку то, что они выплюнули, и вышла на пирс. Ночь была тихая, река плескалась о сваи. Наталья встала на самом краю, размахнулась и бросила оба куска в темную воду. Плеск был тихий, круги разошлись и пропали. Она стояла на пирсе и молча смотрела, как река забирает последнее, что осталось от тех двоих. Собаки сели рядом, Гром лизнул ей руку. Наталья положила ладонь ему на голову и впервые за долгое время глубоко вздохнула.
— Всё, — сказала она, — теперь точно сами.
Наталья вышла с пирса и пошла прямо в отделение милиции. Гром и Бархан шли рядом. Она толкнула тяжелую дверь, шагнула к дежурному и сказала спокойно:
— Я убила Воронина и Котова. Принимайте.
Сержант, тот самый, что когда-то забирал Виктора, поднял глаза.
— Морозова? Ты серьезно?
— Серьезно. Они в домике у пирса, связанные. Мои собаки им между ног все оторвали. Я выбросила куски в реку.
Сержант встал, лицо у него стало серым.
— Ты понимаешь, что говоришь?
— Понимаю.
— Записывайте.
Ее посадили в камеру. На следующий день приехал следователь из района, молодой, в чистой форме. Он сел напротив и положил папку.
— Расскажи по порядку.
Наталья рассказала. Все: как они пришли на посиделки, как скрутили Виктора, как затащили ее в комнату, как она потом жила с ним в молчании, как он повесился среди коз, как она купила самогон, подмешала снотворное и позвала их на поминки, как связала, как выпустила собак. Следователь слушал, не перебивал. Когда она закончила, он откинулся на стуле.
— Ты понимаешь, что тебя могут посадить надолго?
— Понимаю, — ответила она. — Но они тоже понимали, когда тащили меня в ту комнату, а суд тогда ничего не сделал.
Следователь закрыл папку. Суд разберется. Суд был через два месяца. Зал маленький, душный. Наталья сидела на скамье подсудимых в сером платье, которое ей выдали в СИЗО, руки на коленях, спокойные. Первым вызвали Кольку с тракторной бригады. Он стоял, мял кепку.
— Я был на посиделках. Видел, как Воронин и Котов приставали к Наталье. Виктор пытался вмешаться. Они его избили. Потом затащили ее в комнату. Мы… Мы ничего не сделали. Боялись.
Судья спросила:
— Вы слышали крики?
— Слышал. Она кричала. Долго.
Потом вызвали еще троих свидетелей. Все говорили одно и то же. Никто не помог. Все боялись. Прокурор встал. Голос строгий.
— Гражданка Морозова совершила особо тяжкое преступление. Двойное убийство с особой жестокостью. Просим 10 лет строгого режима.
Адвокат, назначенный молодой парень, встал.
— Ваша честь, прошу учесть обстоятельства. Подсудимая сама пришла с повинной. Преступление совершено в состоянии сильнейшего душевного потрясения после изнасилования и самоубийства мужа. Все это подтверждено показаниями свидетелей.
Судья посмотрела на Наталью.
— Подсудимая, хотите сказать что-нибудь?
Наталья встала, голос ровный, без дрожи.
— Я не жалею. Они убили моего мужа, убили меня внутри. Я просто вернула им то, что они сделали со мной. Если бы закон их наказал, я бы ничего не сделала. Но закон их не наказал, поэтому я сделала сама.
В зале стало тихо. Судья ушла на совещание. Наталья сидела и смотрела в окно. За решеткой виднелась река. Та самая. Темная вода, которая забрала два окровавленных куска. Она смотрела на нее и думала. Все правильно. Даже если сейчас дадут 10 лет, даже если 20, она сделала то, что должна была.
Дверь зала суда была приоткрыта. В коридоре на полу сидели Гром и Бархан, овчарка и алабай. Их никто не прогонял, они просто ждали. Гром положил морду на лапы, Бархан смотрел прямо на дверь. Никто из охраны не решился их тронуть. Судья вернулась, все встали.
— Суд, учитывая тяжелую моральную травму, обстоятельства изнасилования, самоубийство мужа и добровольную явку с повинной, приговаривает Морозову Наталью Ивановну к трём годам лишения свободы в колонии общего режима. Срок считать с момента задержания.
В зале выдохнули. Прокурор хотел что-то сказать, но судья уже стукнула молотком. Приговор может быть обжалован. Наталья впервые за все это время едва заметно кивнула. Не судье, не залу. Она кивнула реке за окном. Потом повернулась и пошла к выходу.
В коридоре Гром и Бархан вскочили. Овчарка ткнулась носом ей в ладонь, а алабай прижался к ноге. Наталья погладила обоих по голове.
— Ждите, — сказала она тихо. — Я скоро вернусь.
И пошла по коридору. Собаки остались сидеть у дверей зала суда. Они будут ждать. Как всегда.