Звук разрезаемого холста не похож на крик, он похож на короткий, сухой выдох старой ткани. Тр-рах. И всё. Я стояла спиной к мольберту, пересчитывала баночки со скипидаром на полке, когда этот звук полоснул по ушам. Медленно, очень медленно я повернулась. Марина, сестра моего мужа, стояла у окна. В правой руке она держала обычный кухонный нож — тот самый, с зазубринами, которым я утром резала лимон к чаю. А на моем подрамнике, где еще пять минут назад дышал туманный «Зимний вечер в Костроме», теперь зияла кривая, рваная рана. Холст провис. Белые нити основы торчали по краям разреза, как ворсинки на свежем шраме.
— Ну а что ты так смотришь, Поль? — Марина не опустила нож, она даже слегка качнула им в воздухе. — Подрамник хороший, крепкий. Мне как раз такой размер нужен под зеркало в прихожую. А эту мазню ты еще десять раз нарисуешь. У тебя же этих красок — завались. Весь балкон заставила, зайти страшно.
Я смотрела на неё и чувствовала, как правое веко начинает едва заметно дергаться. Я не закричала. Когда работаешь с полотнами восемнадцатого века, привыкаешь к тишине и холодным рукам. Я просто подошла к столу и положила на него мастихин. Сделала два шага назад. Марина всегда считала мою работу «хобби для бездельницы». Реставратор в её понимании — это человек, который «подкрашивает старье», а художник — это тот, кто «малюет картинки». Она искренне верила, что имеет право распоряжаться пространством в нашей с Олегом квартире только потому, что она «родная кровь», а я — «пришлая с кисточками».
— Положи нож на подоконник, — сказала я. Голос звучал ровно, даже слишком.
— Ой, началось! — Марина фыркнула и бросила нож. Он звякнул о металлическую отлив стола. — Олег сказал, что я могу занять этот угол своими коробками. У меня переезд, если ты забыла. И зеркало мне вешать некуда. А тут такая рама пропадает. Ты всё равно эту картину уже месяц мучаешь, значит, не получается.
Она сделала шаг к мольберту, собираясь, видимо, окончательно содрать остатки холста с деревянного основания. Я преградила ей путь. Марина была выше меня на полголовы, шумная, пахнущая резким цветочным парфюмом, который всегда забивал тонкий аромат льняного масла в мастерской. Она попыталась меня отодвинуть плечом, но я не шелохнулась. Я смотрела на разрезанный холст. «Зимний вечер» был закончен вчера. Четыре месяца я подбирала лессировки, чтобы передать этот специфический розовый свет на колокольне Ипатьевского монастыря. Четыре месяца послойного письма. Бельгийский лен грубого плетения. Натуральный пигмент.
— Марина, выйди из комнаты, — произнесла я, глядя ей прямо в переносицу. — Сейчас же.
— Ты мне указывать будешь? В квартире брата? — она поджала губы, и её лицо стало удивительно похожим на лицо их матери, Анны Борисовны, когда та собиралась заявить, что суп недосолен. — Да Олег тебе слова не скажет. Это просто тряпка.
Я молчала. Я знала, что если сейчас начну объяснять про ценность авторского права, про стоимость материалов или, не дай бог, про вдохновение — она просто рассмеется. Люди вроде Марины понимают только язык цифр и актов. Я реставратор высшей категории. Я умею составлять дефектные ведомости. Я умею оценивать ущерб, нанесенный вандалами. И сейчас передо мной стоял именно вандал. С зазубренным кухонным ножом.
— Выйди, — повторила я. (Я думала: если она сейчас коснется подрамника, я запру дверь и вызову полицию прямо при ней).
Марина закатила глаза, что-то пробурчала про «ненормальных художников» и вышла, громко хлопнув дверью лоджии. Стекла в рамах жалобно звякнули. Я осталась одна перед убитой картиной. Я подошла ближе. Провела пальцем по краю разреза. Грунт был качественный, не осыпался, но волокна льна были перерезаны безвозвратно. Это была не просто «мазня». Это был заказ. Частный коллекционер из Москвы ждал эту работу через три дня. Предоплата была уже потрачена на новые подрамники и партию голландского масла.
Я села на табурет. Руки не дрожали, но в кончиках пальцев появилось странное покалывание. Я взяла блокнот, в который обычно записывала рецептуры грунтов и этапы реставрации. Открыла чистую страницу. Сверху написала: «Акт осмотра поврежденного имущества». Марина думала, что она просто освободила место под зеркало. Она не знала, что я только что перестала быть её «тихой родственницей Полей» и стала специалистом по оценке ущерба.
На карте у меня оставалось семьсот рублей. До выплаты по основному контракту в музее — две недели. А в коридоре Марина уже вовсю шуршала коробками, по-хозяйски расставляя их вдоль стены.
Олег пришел с работы поздно. Я слышала, как в прихожей Марина сразу взяла его «в оборот». Её голос, высокий и капризный, просачивался сквозь закрытую дверь мастерской. Она рассказывала, как «Полька совсем сбрендила из-за своих красок» и как она «случайно задела старую раму, а та и посыпалась». Я сидела в темноте, не включая свет на лоджии. На коленях лежал ноутбук. Я заканчивала расчет.
Когда муж открыл дверь, я даже не повернулась. Он замер на пороге, принюхиваясь. Запах скипидара сегодня был особенно густым — я случайно опрокинула баночку, когда Марина выходила.
— Поль, ну что вы опять не поделили? — Олег вздохнул, не снимая куртки. — Марина говорит, ты на неё набросилась из-за какой-то старой заготовки. Она же переезжает, ей тяжело. Ну, ошиблась, ну, испортила холст, господи. Купим новый. Сколько он стоит? Две тысячи? Пять?
Я развернула стул. В тусклом свете из коридора было видно, что Олег устал. Он работал в строительной фирме, привык к бетону, сметам и понятным конфликтам. Мои «картинки» для него всегда были чем-то декоративным, приятным дополнением к интерьеру, не более.
— Подойди сюда, — сказала я.
Он подошел, щурясь. Посмотрел на мольберт. Увидел рваную дыру в центре «Зимнего вечера». Помолчал минуту. Видимо, масштаб разрушения всё-таки подействовал даже на его строительный мозг.
— Ого. Ну... да, неприятно. Но она говорит, ты её чуть ли не прокляла. Поль, она сестра. У неё сейчас сложный период с разводом, живет у нас временно. Давай не будем раздувать?
— Я не раздуваю, Олег. Я подготовила документ.
Я протянула ему распечатанный лист. Он взял его, ожидая, наверное, увидеть список обид или жалобу. Но это был расчет. Я составила его так, как составляла отчеты для Министерства культуры.
«1. Холст (лен бельгийский, 80х100) — 4 200 руб.
2. Подрамник модульный (сосна экстра) — 1 100 руб.
3. Грунтовка послойная (3 слоя, материалы + работа) — 2 500 руб.
4. Краски масляные (серия Master Class, расход по пигментам: кадмий, кобальт, лазурит) — 8 700 руб.
5. Работа художника (160 часов согласно тарифной сетке реставратора 1-й категории) — 48 000 руб.
6. Упущенная выгода (согласно договору предварительного заказа №14) — 70 000 руб.
ИТОГО к возмещению: 134 500 рублей».
Олег дочитал до конца. Глаза у него стали круглыми. Он перечитал сумму еще раз. (Я в это время поправляла манжету домашнего кардигана, глядя на свои руки. Пальцы были идеально чистыми, я вымыла их три раза).
— Поля, ты шутишь? — его голос сорвался на шепот. — Какие сто тридцать тысяч? Ты это серьезно сейчас? За одну картину?
— Это не за картину, Олег. Это за уничтоженный результат труда и нарушение условий контракта. Завтра я должна была отправить её заказчику. Теперь мне придется возвращать задаток в двойном размере — это прописано в договоре. Я не могу просто «нарисовать заново». Этот холст готовился под конкретный свет, под конкретную технологию.
— Да кто это купит за такие деньги? — он махнул рукой в сторону лоджии. — Ты же их просто... ну, рисуешь. Для души.
(— Да, конечно, для души, — подумала я. — Только эта «душа» в прошлом месяце оплатила твой кредит за машину, когда у вас на фирме были кассовые разрывы. Но ты об этом забыл. Ты считал, что это «просто деньги из тумбочки»).
— Олег, — я встала. — Марина вошла в мою рабочую зону и намеренно уничтожила имущество. Она использовала нож. Это не несчастный случай. Она сделала это, чтобы «освободить место». Я не собираюсь с ней ругаться. Я просто выставила счет. Либо она оплачивает его в течение недели, либо я передаю дело юристу нашего Союза художников. Договор с заказчиком — официальный. Ущерб зафиксирован.
В этот момент в дверях появилась Марина. Она уже переоделась в шелковый халат, в руках была чашка моего любимого кофе. Она улыбалась.
— Ну что, помирились? — она заглянула в комнату. — Олег, скажи ей, пусть она уберет эти деревяшки с балкона. Я завтра зеркало привозу, мне нужно его куда-то прислонить.
Олег молча протянул ей листок. Марина взяла его двумя пальцами, прихлебывая кофе. Пробежала глазами. Её улыбка не исчезла сразу, она просто застыла, превратившись в странную гримасу.
— Это что, список твоих хотелок на Новый год? — она рассмеялась, но смех получился сухим. — Сто тридцать четыре тысячи? Поль, ты что, белены объелась? За эту мазню? Да я в Икее такие по триста рублей видела.
— В Икее — постеры, Марина. Это — оригинальная живопись. И я не «хочу» эти деньги. Ты их должна. Ты уничтожила вещь, которая уже была продана.
— Олег, скажи ей! — Марина повернулась к брату. — Она же издевается! Она хочет меня обобрать! У меня переезд, я на чемоданах, у меня каждая копейка на счету...
Олег смотрел то на сестру, то на меня. Я видела, как в его голове ворочаются мысли. С одной стороны — «родная кровь», которой нужно помогать. С другой — сухие цифры на бумаге, которые выглядели пугающе официально. Он знал, что я никогда не шучу с документами.
— Марина, — глухо сказал Олег. — Зачем ты вообще трогала её вещи? Зачем ты резала холст?
— Да потому что она заняла весь балкон! — Марина сорвалась на крик. — Тряпки свои развесила! Я просто хотела раму взять! Она всё равно стоит без толку!
Я подошла к ней вплотную. От неё пахло латте и наглостью.
— Ты зашла в мою мастерскую без разрешения. Ты взяла инструмент, который тебе не принадлежит. Ты уничтожила мою работу. Завтра утром мы едем к нотариусу подписывать долговое обязательство. Или завтра вечером я подаю заявление в полицию по статье 167 УК РФ — «Умышленное уничтожение или повреждение имущества». Поскольку ущерб значительный, это уголовное дело, Марина. До двух лет.
Марина побледнела. Она посмотрела на Олега, ожидая защиты, но он отвел глаза. Он знал, что если я дошла до цитирования Уголовного кодекса, «мирно» договориться уже не получится.
— Ты не сделаешь этого, — прошипела Марина. — Олег не позволит.
— Олег не имеет отношения к моей профессиональной деятельности. Картина принадлежит мне. Заказчик — третье лицо. Выбирай.
Марина поставила чашку на край стола. Она сделала это так небрежно, что пара капель кофе выплеснулась на чистую скатерть. Я посмотрела на пятно. Потом на Марину. Она начала медленно, нервно поправлять воротник своего халата.
Следующие три дня превратились в холодную войну. Марина не разговаривала со мной, демонстративно хлопала дверями и громко вздыхала на кухне, когда я заходила помыть кисти. Олег пытался быть посредником, но у него плохо получалось. Он пару раз заводил разговор о том, что «может, мы просто спишем это на семейные обстоятельства», но я только молча клала перед ним копию договора с московским коллекционером. Там черным по белому была прописана сумма неустойки.
В четверг утром я вызвала курьера, чтобы отправить официальную претензию. Марина видела, как я запечатываю конверт. Она сидела на диване в гостиной, обложенная своими коробками, и пыталась делать вид, что её это не касается. Но когда курьер ушел, она подскочила ко мне.
— Ты серьезно? Ты реально отправила жалобу? На родную сестру твоего мужа?
Я посмотрела на неё сквозь очки. У меня болела голова от трех бессонных ночей — я пыталась реанимировать подрамник и натянуть новый холст, чтобы начать всё сначала, хотя понимала, что повторить тот свет уже не смогу.
— Я отправила досудебную претензию, Марина. Это процедура. Если ты не подписываешь обязательство о возмещении ущерба, через десять дней дело уходит в суд.
— Да у меня нет таких денег! Откуда они у меня? Я квартиру снимать собираюсь, мне залог платить!
— У тебя есть машина, — спокойно ответила я. — Красная «Киа». Она как раз покроет сумму ущерба и неустойки.
Марина поперхнулась воздухом. Её лицо из багрового стало землистым. Машина была её гордостью, единственным, что она сумела «отжать» у бывшего мужа при разводе. Она дорожила ею больше, чем семейными отношениями.
— Ты... ты чудовище, — выдохнула она. — Олег, ты слышишь? Она хочет забрать мою машину!
Олег вышел из спальни. Он выглядел так, будто не спал неделю. Он подошел к Марине, положил руку ей на плечо, но она его стряхнула.
— Марина, — тихо сказал он. — Поля права. Ты не должна была этого делать. Я вчера звонил знакомому юристу. Он сказал, что если она подаст в суд, ты проиграешь. Там всё очевидно. Экспертиза подтвердит стоимость материалов и работы. А договор с заказчиком — это железный аргумент. Ты правда совершила глупость.
— Глупость?! — взвизгнула Марина. — Это просто тряпка с краской!
— Для тебя — тряпка. Для неё — полгода жизни и репутация.
Олег посмотрел на меня. В его взгляде было что-то новое — не просто привычное «моя жена-художница», а уважение, смешанное с легким страхом. Он впервые осознал, что я не просто «подкрашиваю старье», а управляю активами, которые стоят дороже, чем его годовая премия.
Марина замолчала. Она вдруг поняла, что Олег не будет её спасать. Она села на одну из своих коробок, и та под её весом подозрительно хрустнула. Она смотрела в пол, и я видела, как она быстро-быстро перебирает пальцами бахрому на халате.
— Хорошо, — сказала она через пять минут. Голос был тусклым. — Я... я возьму кредит. Отдам я тебе твои деньги. Подавись ты своим монастырем.
— Не мне, Марина. На счет заказчика. И не через месяц, а в понедельник. Иначе сделка сорвется окончательно.
Я развернулась и ушла на лоджию. Закрыла дверь. Взяла баночку со скипидаром и начала медленно очищать палитру. Руки были твердыми. Я знала, что Марина затаит обиду навсегда. Знала, что свекровь, когда узнает, устроит мне телефонный террор. Но еще я знала, что больше никогда в этой квартире никто не посмеет тронуть мои вещи, назвать мою работу «мазней» или зайти в мою мастерскую без стука.
В понедельник утром на мой счет пришло уведомление. Сумма была переведена полностью. Через час Олег зашел на лоджию. Он держал в руках пакет с продуктами.
— Она съехала, — сказал он. — К подруге. Сказала, что не может находиться в одном доме с «коллектором».
— Ей так проще, — я не отрывалась от эскиза. — Винить кого-то другого, чтобы не признавать свою вину.
— Наверное. Поль... я тут подумал. Давай мы на балкон нормальный замок поставим? Электронный. Чтобы только твой отпечаток был.
Я отложила кисть. Посмотрела на мужа. Он стоял у разрезанной картины, которую я так и не сняла с мольберта — оставила как напоминание.
— Хорошая идея, — кивнула я.
Марина пришла за последними вещами вечером, когда Олега не было дома. Она вошла в прихожую, не разуваясь — в своих вечных слипонах. Она не смотрела на меня, быстро подхватила оставшуюся сумку. У самой двери она остановилась. Её взгляд упал на мольберт, который был виден сквозь стеклянную дверь лоджии. Там уже стоял новый холст, девственно белый, готовый к работе.
Марина посмотрела на него. Потом на меня. Её рука потянулась к верхней пуговице пальто. Она была расстегнута, и Марина начала медленно, очень тщательно продевать её в петлю. Она смотрела не на пуговицу, а мне прямо в глаза. Это было похоже на то, как человек застегивает скафандр перед выходом в открытый космос — полная изоляция.
Она ничего не сказала. Просто застегнула пуговицу до конца, поправила воротник и вышла, не закрыв за собой дверь. Я подошла и повернула замок.
Здесь истории которые не придумывают — их проживают. Подпишитесь.
