Глава 7
План созревал в голове Алекса, как кристалл льда в холодной воде — медленно, неумолимо, обретая чёткие, опасные грани. Необходимо было пробраться в логово врага, чтобы отыскать правду, отыскать его слабое место.
Информация, добытая из архивов и из памяти Алисы, дала ему ключ.
«Собрание Великого Очищения» — ежегодный ритуал, проводившийся в самую длинную ночь зимы. На него стекались все адепты, даже отшельники-охотники, жившие на дальних заимках. Это был момент максимальной концентрации секты, её единения и, одновременно, максимальной уязвимости. Все мысли, все глаза были бы обращены на Афанасия. Охрана, скорее всего, будет не слишком внимательна, так как будет множество приезжих. Это был единственный шанс проникнуть в самое логово незамеченным.
Ему нужно было раздобыть снегоход, так как преодолеть путь до Обители иным способом представлялось затруднительным. Чтобы не светиться в поселке, он решил обратиться за помощью к старому инуиту, искусному резчику по кости, который жил в стойбище в получасе езды от Сноу-Ривера. Его звали Кулулик. Мать иногда навещала того, привозила чай, табак, а взамен получала изящные фигурки животных. Иногда брала с собой Алекса. «Он помнит то, чего уже никто не помнит, даже я забываю лики, которые он помнит», — говорила она.
Дорога до стойбища Кавик была недолга, но словно путешествие в другой мир. Небольшие, современные домики соседствовали с традиционными ярангами, над которыми вился дымок. Воздух пах рыбой, тюленьим жиром и дымом. Старый джип, на котором приехал Алекс, смотрелся в этом месте инородно.
Кулулик оказался древним, как сами холмы. Лицо его было похоже на высохшее русло реки, испещрённое бесчисленными морщинами, но глаза, тёмные и пронзительные, видели всё. Он сидел на шкуре в своей яранге, перед небольшим очагом, и что-то резал ножом из желтоватой кости.
— Ты сын Агафьи, — сказал он на ломаном английском, не поднимая глаз. — Той, что знала старые слова.
— Да. Она... её не стало.
— Знаю. Духи леса шепчут. И ветер принёс запах дыма, но не того, что греет. — Старик наконец посмотрел на него. — Зачем пришёл?
- У меня есть вопрос и дело.
- Начнем с вопроса, однако.
— Вы знали её прабабку? Женщину... не отсюда. Пришедшую с запада, давным-давно.
В глазах Кулулика что-то мелькнуло. Он долго молчал, глядя на пламя.
— Знавал. Её звали Феоктиста. Или как-то так. На нашем языке — Умингмак, «бородатая». Не за волосы на лице, а за мудрость. Она пришла с Людьми в Красном, с запада, через большую воду, но была не как они. Добрая. Лечила травами. Позже сбежала от них, жила одна. Мать родила, потом мать ушла в Сноу-Ривер. А Умингмак ушла к духам. Мать потом приезжала, забрала медальон, попрощалась с Умингмак. Потом еще приезжала, чай-табак привозила. Тебя привозила.
Сердце Алекса забилось чаще.
— Вы помните этот медальон? Могли бы вырезать мне такой? На память?
Кулулик хмыкнул.
— Могу. Видел много раз его. Она никогда не снимала. Говорила, это оберег от злых снов. — Он положил нож, взял кусок угля с края очага и на ровной дощечке начал рисовать. Твёрдая, не дрогнувшая рука вывела знакомый контур: кольцо, спираль, три лепестка-языка. Более чётко, более детально, чем на обороте карты. Были видны мельчайшие завитки внутри спирали, напоминающие письмена.
— Он был из металла? — спросил Алекс.
— Нет. Из кости. Белой, старой. Мамонт, может. Или нарвал. Но твоя мать... у неё был другой. Металлический. Она показывала. Сказала, переделали, когда Умингмак умерла, чтобы сделать крепче.
Алекс достал фотографию матери с медальоном, сделанную крупным планом (он распечатал её с того самого летнего снимка). Кулулик внимательно посмотрел, кивнул.
— Да. Это он. Только... дух слабее. В кости дух сильнее. Металл — мёртвый.
— Могли бы вы сделать мне такой? Из кости?
Старик смерил его долгим взглядом.
— Сказал же – могу. Только зачем? Чтобы надеть и пойти туда, откуда она ушла? Чтобы разбудить спящий гнев?
— Чтобы положить ему конец, — твёрдо сказал Алекс. — Они убили мою мать. И отца. И они убьют ещё многих, если их не остановить.
Кулулик снова замолчал, глядя на рисунок. Потом вздохнул, звук, похожий на шелест сухой травы.
— Духи не любят, когда трогают прошлое. Но... Агафья была хорошей. Её дух теперь бродит без покоя. Ладно. Я сделаю. Приходи через день. И принеси... — он назвал несколько вещей: табак, свинец для пуль, для сына-охотника, шерстяные нитки. Бартерная экономика в действии.
- А в чем твое дело? Кулулик прищурил глаз.
- Мне нужен снегоход…
Ожидание было наполнено подготовкой. Алекс и Алиса, теперь уже действуя как слаженная команда, уточняли детали. Алиса, по памяти, нарисовала подробный план Дома Собраний: главный зал с каменным алтарём, подсобные помещения, чердак, подвал. Она описала ритуал: как люди входят, как рассаживаются на лавках, как зажигаются свечи, как появляется Афанасий.
Алекс составил план проникновения. В ночь Собрания охрана на стенах поселения будет минимальной — все будут внутри. Он проберётся через «мёртвую зону» у старой кузницы, где, по словам Алисы, частокол ограждения разрушился. Пробраться на чердак Дома Собраний через полуразрушенную пристройку для хранения дров. Оттуда, через слуховое окно, он сможет наблюдать за всем происходящим и, в нужный момент, действовать.
На следующий день Алекс вернулся к Кулулику. Старик молча протянул ему небольшой свёрток, завёрнутый в замшу. Алекс развернул. И замер.
Это был шедевр. Медальон, вырезанный из клыка моржа, отполированный до цвета старого слоновой кости. Узор был точным, живым. Каждая линия, каждый завиток были вырезаны с невероятной тонкостью. Казалось, спираль действительно вращалась, увлекая взгляд внутрь. Медальон был тёплым на ощупь, будто вобрав в себя тепло очага и рук мастера. Он висел на простом кожаном шнурке.
— Вложил в него память об Умингмак и об Агафье, — тихо сказал Кулулик. — Дух есть. Сильный. Но хватит ли у тебя духа, чтобы его использовать — не знаю.
— Спасибо, — только и смог выговорить Алекс. Он повесил медальон на шею, спрятал под одежду. Холодок кости коснулся кожи, потом растворился в тепле тела.
Кулулик кинул Алексу ключи от старенького снегохода.
- Постарайся не разбиться, лошадка с норовом!
Алекс, запрыгивая в седло снегохода, в ответ кинул Кулулику ключи от джипа и лишь улыбнулся в ответ.
* * *
Ночь Собрания наступила. День был коротким и сумрачным, а к вечеру снова поднялась метель — не такая сильная, как тогда, в лесу, но достаточно густая, чтобы скрыть одинокую фигуру. Алекс оставил Алису в доме с строжайшим наказом никуда не выходить и ждать его до рассвета. Если он не вернётся — бежать к Торнтону, а потом в Ном, в полицию. Он не верил, что это сработает, но хотел дать ей хотя бы призрачный шанс.
Дорога к поселению была ему знакома по картам и рассказам. Он добрался на снегоходе как можно ближе к поселению, и дальше пошёл на лыжах, чтобы не привлекать внимание, против ветра, используя каждую складку местности как укрытие.
Поселение «Истинной Веры» предстало перед ним как тёмный, угрюмый нарост на белом теле тундры. Высокий частокол из заострённых брёвен, сверху — колючая проволока. За ним — тёмные силуэты изб с подслеповатыми окнами, и в центре — большое, массивное здание с высокой крышей: Дом Собраний. Оттуда лился тусклый, жёлтый свет, и в метели он казался гигантским фонарём, призывающим мотыльков на верную смерть.
Алекс, как и планировал, подобрался к старой, полуразрушенной кузнице. Здесь частокол был ниже, а сугробы достигали самой его вершины. Сняв лыжи с винтовкой и закопав их, он, используя неровности брёвен и намёрзший лёд, перебрался через стену и бесшумно опустился в глубокий снег по ту сторону. Ни звука. Никого.
Он замер, прислушиваясь. Из Дома Собраний доносился монотонный гул — голос, читающий нараспев. Молитва. Ветер выл, скрывая любой случайный звук. Алекс, пригнувшись, побежал от тени к тени, к задней стене главного здания. Пристройка для дров оказалась именно там, где говорила Алиса. Дверь была не заперта. Внутри пахло сырой древесиной и мышами.
Лестница на чердак — грубая, из жердей. Он полез, стараясь не скрипеть.
Чердак был огромным, тёмным пространством под самой крышей, заваленным хламом и сушащимися травами, от которых стоял горьковато-сладкий запах.
В полу были щели, сквозь которые пробивался свет и доносились звуки снизу. Алекс подполз к одной из них, у самой стены, откуда открывался вид на большую часть зала.
Зрелище было одновременно жутким и завораживающим. Зал был освещён десятками свечей, отчего воздух дрожал и плавился. На скамьях, расположенных амфитеатром, сидели люди. Мужчины, женщины, несколько подростков. Все в тёмной, простой одежде, но у многих через плечо была перекинута полоса алой ткани — платок, пояс, рубаха. Лица были бледными, истощёнными, с пустыми, устремлёнными в одну точку глазами.
Они не шевелились, не перешёптывались. Они ждали. В центре зала возвышался каменный алтарь, грубо обтёсанный. Перед ним стоял человек. Афанасий.
Он не был великаном. Среднего роста, сухощавый. Но от него исходила такая концентрация власти и уверенности, что он казался выше всех.
Длинные, седые волосы и такая же длинная, седая борода обрамляли лицо с тонкими, жестокими губами и высоким лбом. Но главное — глаза. Тёмные, почти чёрные, они не отражали свет свечей, а, казалось, поглощали его.
Он медленно обводил ими зал, и куда падал его взгляд, люди невольно вздрагивали, как от прикосновения.
Начался ритуал. Афанасий заговорил. Его голос был низким, бархатным, идеально поставленным. Он не кричал. Он «внушал». Слова были на том же странном славянском наречии, но Алекс улавливал знакомые корни: «грех... очищение... огонь... видение... истина...». Его голос словно отражался от стен, усиливаясь. Присмотревшись, Алекс увидел медные раструбы, через которые голос Афанасия разносился, достигая каждого, кто сидел в зале.
Люди подхватили молитву. Монотонный гул голосов заполнил зал, слился с завыванием ветра снаружи, создавая акустический фон, под который сознание начинало отключаться. Алекс почувствовал лёгкое головокружение.
Было нечем дышать от зажженных свечей, монотонное пение вгоняло в транс даже его, не говоря о людях в зале.
Затем Афанасий сделал жест. Несколько человек поднялись и начали обходить зал с маленькими кадилами на цепях. Из них повалил густой, белесый дым с горьковато-сладким запахом, забивавшим рот и легкие. Дым стлался по полу, поднимался кверху, окутывая людей. Алекс, на чердаке, тоже почувствовал его запах — слабый, но ощутимый. Во рту появился металлический привкус.
Афанасий воздел руки. Пение стихло. Наступила тишина, напряжённая, как струна.
— Смотрите! — его голос прозвучал громко, с металлическим эхом, усиленным медными трубами, скрытыми в стенах. — Смотрите на врата, что открываются!
Он уставился в пространство над головами собравшихся. И что-то изменилось. Мерцание свечей вдруг стало ритмичным, пульсирующим. Свет и тень затанцевали на стенах. Воздух загудел на низкой, неприятной ноте, которая вибрировала в груди.
Алекс, наблюдая сверху, видел технику. Часть «видений» создавалась с помощью простейших проекций — кто-то из помощников за занавесом манипулировал светом и тенью, создавая на стене движущиеся, искажённые силуэты. Часть — с помощью людей, одетых в ужасающие маски, которые выскакивали из потайных дверей и так же быстро исчезали. Но главное оружие было не в этом.
Главное оружие было в голосе Афанасия. Он описывал ужасы, и его слова, усиленные эхом, смешивались с пульсирующим светом, дымом и монотонным гулом, создавая в мозгу слушателей готовые, жуткие образы, дополнявшиеся тем, что происходило в зале. Он был мастером внушения.
— Видите лики грехов ваших? Они смотрят на вас из бездны! — голос Афанасия прорезал гул.
И люди видели. Они начинали стонать, дёргаться. Кто-то плакал. Кто-то бил себя в грудь. Лица искажались ужасом. Они смотрели в пустоту, но для них она была заполнена кошмарами.
Алекс почувствовал давление. Не мистическое. Физиологическое. Головная боль, нарастающая из висков. Лёгкая тошнота от дыма. Желание закрыть глаза, отдаться этому гулу, просто чтобы он прекратился. Его рука непроизвольно потянулась к медальону на груди. Он сжал его в ладони.
Холод кости был резким, ясным, реальным ощущением в этом море бреда. Он сосредоточился на нём. На памяти о матери. На её спокойном, умном лице.
На истории Кулулика о его бабке - Умингмак, ушедшей от этого безумия. Кровь Первой Матери текла и в его жилах. Он не был просто наблюдателем. Он был наследником.
Давление ослабло. Туман в голове рассеялся. Он снова видел ясно: зал, одержимых людей, актёров в масках и самодовольную фигуру Афанасия, который, уловив волну массовой истерии, наслаждался своей властью.
Именно в этот момент Афанасий, обводя зал взглядом, на секунду задержал его на чердаке. Не на щели, а просто устремив взор вверх. Его чёрные глаза, казалось, встретились с глазами Алекса. На лице пророка мелькнула тень удивления, затем — холодной ярости. Он что-то почувствовал.
Нарушение в своём поле. Человека, не поддающегося гипнозу.
Алекс понял — время вышло. Его обнаружили. Нужно было действовать сейчас, пока паника не охватила всех и пока охрана не бросилась на чердак.
Собравшись было бежать, он на секунду замешкался. В его голове снова промелькнули родные образы матери и отца, всколыхнувшие волну холодной ненависти к этому человеку, стоявшему внизу и упивавшемуся повиновением. Действуя по наитию, он встал во весь рост, отбросив осторожность. Его фигура, вырисовывающаяся на фоне тёмных стропил в клубах дыма, поднимающегося через щели, должна была казаться призрачной. Он поднёс руку с медальоном к губам, а затем резко опустил его, держа так, чтобы символ был виден в свете свечей.
— Афанасий! — его голос, громкий, тренированный на переговорах с преступниками, перекрыл гул и эхо. — Твои видения — ложь! Дым и тени! Смотри! Вот символ истины! Око Вечной Матери! Оно защищает от твоего обмана!
Он швырнул медальон вниз. Не в Афанасия, а в центр зала, чтобы он упал на каменный пол с громким, ясным стуком.
Всё замерло. На секунду. Власть пророка над умами ослабла. Люди, вырванные из своих кошмаров, с недоумением смотрели то на странного человека на чердаке, то на белый костяной диск, лежащий на полу. Даже актёры в масках застыли.
Афанасий был потрясён. Его лицо исказила гримаса бешенства. Он видел символ. Тот самый, который должен был быть уничтожен. И он видел, как на некоторых лицах, особенно на самых молодых и не до конца сломленных, промелькнуло не понимание, а... надежда? Любопытство? Он с ужасом видел, что люди, стоявшие рядом со знаком, смотря на него, погружаясь в завитки спиралей, выходят из-под его контроля.
— Еретик! — закричал Афанасий, его бархатный голос сорвался на визгливый фальцет. — Дитя дьявола! Схватите его!
Но момент замешательства был на руку Алексу. Пока несколько верных, придя в себя, бросились к лестнице на чердак, он был уже на другом конце помещения. Он нашёл люк, который Алиса описывала как запасной выход на крышу. Вышиб его плечом и вывалился на снежную крышу Дома Собраний.
Холодный воздух ударил в лицо, очищая лёгкие от дыма.
Снизу доносились крики, сумятица. Но организованного преследования пока не было. Алекс, не раздумывая, спрыгнул с крыши в глубокий сугроб у стены, откатился, вскочил и побежал к кузнице, к своему пути отхода. Он оставил позади очаг безумия, в котором он только что бросил камень в тихую, стоячую воду. Камень с памятью матери. Последствия этого броска он почувствует очень скоро. Но первый шаг был сделан. Он показал им, что их пророк — не всесилен. Что есть нечто сильнее его дыма и теней. Память. И правда.
Он перелез через частокол, откопал лыжи, закинул за плечи винтовку, и, не оглядываясь, помчался прочь в ночь, в метель, которая теперь казалась ему не врагом, а союзником, скрывающим его следы. У него не было медальона. Но у него теперь было нечто большее. Он видел врага в лицо. И враг видел его. Он понял тайну врага, и враг понял, что его тайна известна Алексу. Игра началась по-настоящему.