Рубрика «Арт Любопытно»
В истории русского искусства есть один по-настоящему красивый момент.
Тот самый, когда русскую живопись впервые перестали воспринимать как старательную ученицу Европы и вдруг начали обсуждать всерьёз.
Случилось это не постепенно и не «в рамках общего культурного процесса», как любят писать в учебниках.
Случилось резко.
И сделал это Карл Брюллов одной картиной — «Последний день Помпеи».
Художник, который формально был не совсем «русским»
Ирония в том, что первый человек, который громко вывел русскую живопись в европейскую высшую лигу, в бытовом смысле был не совсем русским.
Фамилия Брюллова изначально звучала как Брюлло и имела шведско-немецкие корни.
Финальную букву «в» к ней добавили только в 1822 году — перед отъездом в Италию, в знак императорского расположения.
То есть сначала его буквально слегка «обрусили» на бумаге.
А уже потом именно этот человек заставил Европу всерьёз обсуждать русскую школу живописи.
Детство без сантиментов
В детстве Брюллов вообще не выглядел человеком, которому суждено триумфально войти в историю искусства.
Он рос болезненным ребёнком и до пяти лет почти не ходил.
Отец, академик орнаментальной скульптуры, воспитывал его жёстко и без сантиментов.
Давал задания по рисованию, и если работа не была закончена в срок, мог оставить без завтрака.
Позже дома всё продолжилось в том же духе.
Карл с братьями часами перерисовывали карты, тренируя глаз и руку.
Один раз он попробовал возразить и получил от отца такую затрещину, что на всю жизнь оглох на левое ухо.
То есть никакой красивой сказки про «рано раскрывшийся гений».
Скорее ранняя и довольно суровая дрессировка зрения.
В Академии быстро стало неловко всем остальным
А вот дальше началось то, что уже сложно объяснить одной дисциплиной.
В Академии художеств стало ясно: перед ними не просто сильный ученик, а человек с почти неприличным уровнем дара.
Ему многое прощали.
Он мог симулировать недомогания, отлёживаться в лазарете, работать ночами, а днём спать.
При этом преподаватели знали, что он помогает другим ученикам.
Если профессор видел особенно хорошую работу, мог язвительно бросить:
«Я смотрю, Брюлло решил дать вам медаль».
То есть ещё до Европы в Академии уже понимали: этот человек играет не в общем темпе.
В Италию он уехал не учиться, а дышать
В Италию Брюллов отправился уже не как «подающий надежды выпускник», а как человек, которому в России стало тесно.
Именно там началась история, которая в итоге изменила статус всей русской живописи.
Работу над «Последним днём Помпеи» он вёл около шести лет.
И это был не просто большой холст.
Это была машина впечатления.
Почему «Последний день Помпеи» сработал так мощно
Сегодня мы привыкли к огромным изображениям, кино, сериалам, визуальному шуму.
Но для первой трети XIX века полотно размером почти 4,5 × 6,5 метра с более чем 90 фигурами — это уже удар по восприятию.
Но дело не только в размере.
Брюллов не сделал холодную, чинную историческую композицию.
Он написал катастрофу в моменте.
Кто-то спасает детей.
Кто-то тащит стариков.
Кто-то роняет вещи.
А кто-то, что особенно точно и зло, под перевёрнутой колесницей собирает монеты, пока вокруг рушится мир.
И в этой детали — весь Брюллов.
Даже на фоне конца света он замечает человеческую мелочность.
И да, он вписал туда себя
Брюллов был не чужд и вполне человеческому тщеславию.
И это, если честно, только оживляет картину.
Лицо своей музы — графини Юлии Самойловой — он повторил в женских образах целых 4 раза.
А себя самого вписал в картину в образе художника с ящиком кистей на голове.
Очень внятный жест.
Все спасают жизнь.
А художник — спасает искусство.
Он действительно изучал Помпеи, а не «фантазировал красиво»
При всей театральности картины Брюллов не сочинял её из головы.
Он ездил на раскопки Помпеи, изучал археологические находки, смотрел на слепки тел погибших.
И это важно.
Потому что многие сильные детали картины работают именно за счёт того, что они не декоративны, а почти физически убедительны.
Например, группа матери с двумя дочерьми напрямую перекликается с реальными позами погибших, найденных археологами. То есть он не просто делал красивую античную драму.
Он строил эффект на материале реальной катастрофы.
Но историческая точность его не сковывала
И вот тут начинается самое интересное.
Брюллов не был рабом исторической достоверности.
Например, он сознательно вводит в картину христианина с крестом, который держится мужественно, и языческого жреца, который спасается бегством.
Исторически это, мягко говоря, спорно: извержение Везувия произошло в 79 году н. э., и такая символическая расстановка — скорее художественная идея, чем реконструкция.
Но работает она безотказно.
Потому что перед нами уже не просто гибель города.
Перед нами крах целого мира.
Почему Европа среагировала сразу
Вот это и отличало «Помпеи» от просто качественного академического полотна.
Там сошлось всё сразу:
- античная пластика
- театральность
- живой ужас
- огонь и дым
- падающая архитектура
- красный свет вулкана
- почти кинематографическое движение фигур
До Брюллова большая русская историческая картина часто была слишком правильной.
Он же дал ей температуру.
И Европа это считала мгновенно.
Когда картину показали в Италии, а потом в Париже, Брюллова уже не воспринимали как «интересного русского».
Его признали художником большого европейского уровня.
В 1834 году он получил в Париже большую золотую медаль.
Для русского живописца того времени это был почти прецедент.
Фраза, которая всё объясняет
Поэт Евгений Баратынский потом написал строчку, которая объясняет эту историю лучше длинных искусствоведческих разборов:
«И был “Последний день Помпеи”
Для русской кисти первый день!»
И это не преувеличение.
Потому что именно с этой картины русская живопись впервые вошла в европейский разговор не как ученица, а как равная.
Почему эта история важна не только для искусства
После триумфа Брюллов вернулся в Россию уже не просто успешным художником, а почти национальной звездой.
Лавровый венок.
Бриллиантовый перстень от императора.
Репутация «первой кисти государства».
Но, если честно, в этой истории главное даже не то, что он написал эффектную огромную картину про древний вулкан.
Главное — другое.
Брюллов впервые показал, что русский художник может не догонять Европу, а войти туда как равный.
Без снисхождения.
Без вежливой скидки на происхождение.
Без этого покровительственного: «надо же, а русский-то может».
И если смотреть шире, это уже не только история искусства.
Это история о том, как одна по-настоящему сильная работа иногда делает для репутации страны больше, чем десятки аккуратных и старательных.
#АРТ_любопытно
#АртСтудияЗеркало
#Брюллов
#историяискусства
#русскаяживопись