Остановка. Лавочка с облупленной краской. Сумка — одна на всю прежнюю жизнь.
— Ты куда в апреле? — старик на скамейке сдвинул кепку. — Последний до райцентра через сорок минут.
— Знаю.
— А мать? Тамара-то знает?
— Тамара знает всё. Она всегда всё знала.
Старик пожевал губу, не нашёлся что сказать.
Диана подняла сумку. Перекинула ремень через плечо.
Не оглянулась.
Диана стояла на крыльце с сумкой в одной руке и телефоном в другой. Экран погас — заряд кончился ещё в автобусе, где-то между третьей остановкой и четвёртой, когда она набирала номер матери и не могла нажать «вызов». Теперь телефон был бесполезен, как сломанные часы на запястье, которые она носила с прошлого марта и каждое утро по привычке подносила к глазам.
Дверь открылась до стука.
Тамара стояла в переднике, завязанном тугим узлом на спине, и пахло от неё варёной картошкой и чем-то аптечным, валокордином, наверное. За ней, в глубине коридора, тикали ходики, и звук этот был такой знакомый, что Диана на секунду забыла, зачем приехала.
— Заходи, — сказала Тамара, не спрашивая ничего. — Суп на плите.
Диана переступила порог и поставила её у стены. Небольшая — одна на всю прежнюю жизнь. Всё, что удалось собрать за двадцать минут, пока Павел уехал в магазин.
Тамара уже гремела кастрюлей. На столе стояла одна тарелка — мать подвинула её к краю, ближе к табуретке, и налила до самых краёв, как в детстве, когда Диана приезжала на каникулы.
— Ешь.
Диана села. Клеёнка на столе была новая — подсолнухи, яркие до неприличия, как будто в этом доме ничего не случалось и случиться не могло. За стеной у соседей работал телевизор, бубнил что-то про погоду и заморозки, и голос дикторши был ровный, спокойный, как будто мир не перевернулся.
— Надолго? — спросила Тамара, не оборачиваясь. Она стояла у мойки и тёрла сковородку с таким усилием, будто хотела стереть с неё рисунок.
— Мам, я ушла от Павла.
Щётка замерла. Тамара не повернулась.
— Поживёшь пока, — сказала она после паузы. — Раскладушка в чулане.
Не «что случилось». Не «ты в порядке». Раскладушка в чулане. Диана зачерпнула суп ложкой и не донесла до рта. Ложка застыла над тарелкой, суп капал обратно, и Диана не замечала.
Следующие дни легли один на другой, как школьные тетрадки в стопке — ровные, одинаковые, с клеточками. Диана мыла, готовила, скребла кастрюли, протирала полки в буфете с мутными стёклами, где за стеклом стояли те же рюмки, что и двадцать лет назад.
Мать принимала это молча. Не благодарила, но и не гнала.
На четвёртый день Диана на коленях тёрла линолеум в кухне. Мокрая тряпка пахла хлоркой, колени ныли, но она не вставала — потому что пока руки заняты, в голове тише.
— Ты бы лучше мужу полы мыла, а не мне, — сказала Тамара из-за стола. На столе перед ней стоял стакан с водой и пачка валокордина.
Диана провела тряпкой по одному и тому же месту. Туда. Обратно.
— Я не вернусь к нему, — сказала она тихо, не поднимая головы.
— Чистоплотная стала, — Тамара отодвинула стакан. — А семью держать не научилась.
В батарее забулькала вода — звук был такой, как будто дом сам давился чем-то, не мог проглотить. Диана отжала тряпку в ведро, встала и унесла ведро в ванную. Не ответила. Не потому что нечего — а потому что мать уже отвернулась к окну и смотрела на огород, как будто разговор закончился сам собой, как будто ничего не было сказано.
***
Ужин Диана приготовила сама — картошка с котлетами, всё как мать любила. Поставила тарелку перед Тамарой, села напротив, подвинула хлеб.
Тамара ела, не поднимая глаз. Потом положила вилку.
— Павел звонил.
Диана перестала жевать. Котлета во рту стала ватной.
— Спрашивал, как ты. Переживает.
— Мам...
— Нормальный мужик, — Тамара поправила передник, затянула узел на спине так, что ткань натянулась поперёк груди. — У него и зарплата втрое больше, и квартира с машиной — а у тебя? Ты посмотри на себя — тридцать девять, без жилья, без копейки за душой. Кто тебя возьмёт?
Из-за стены донёсся смех — соседские внуки, должно быть. Смех был дурашливый, и после него Тамара стала тереть ножом по краю тарелки ещё жёстче.
— Мам, он меня контролировал, — Диана отодвинула тарелку. — Каждый шаг. Телефон проверял. С работы встречал, чтобы знать, с кем разговариваю. Я пятнадцать лет так жила.
— Контролировал! — Тамара стукнула ладонью по столу. — Заботился он! Мужик должен знать, где жена. Это ты не ценила. Другая бы на твоём месте...
— Другая бы сбежала раньше.
Тамара замолчала. Её выражение не изменилось — то же, с которым она выбирала картошку на рынке, прицениваясь и прикидывая, стоит ли этот мешок тех денег. Деловое. Расчётливое.
— Сбежала, — повторила Тамара. — И прибежала. Ко мне. На мои харчи. На мою раскладушку. А Павел — он ждёт, между прочим. Не каждый мужик будет ждать.
Диана встала из-за стола. Убрала свою тарелку. Потом — материну. Помыла обе. Вытерла стол. Всё это — не говоря ни слова, потому что каждая попытка объяснить делала только хуже, как будто слова были не мостом, а стеной, и каждое новое предложение укладывалось сверху, как кирпич.
Тамара включила телевизор и сделала звук погромче.
***
На огороде было легче. Земля в апреле ещё отдавала холодом, но Диана всё равно копала — не потому что грядки нужны, а потому что лопата входила в землю с таким звуком, как будто кто-то ставил точку. Одну за другой.
Забор между участками был низкий, штакетный, покрашенный в зелёный ещё при отце. Диана видела, как за ним двигается платок Зинаиды Фёдоровны, соседки, которая знала про всех в посёлке всё и чуть больше.
— Ты это, Диан, вскапываешь? — голос из-за забора был масляным, участливым. — А то мать-то у тебя не справлялась, спину жаловалась...
— Справлюсь, — Диана воткнула лопату в грядку и выпрямилась.
— Ну, молодец. А то я смотрю — и муж-то твой приезжал, с матерью чай пили. Вон, в субботу сидели, — Зинаида Фёдоровна понизила голос, как на базаре перед главной новостью. — Я подумала — может, мирятся.
Диана не двинулась. Лопата стояла в грядке, и из-под лезвия полз дождевой червь, розовый, толстый.
— Когда? — спросила Диана.
— В субботу ж говорю. Сидели на кухне, она ему пирог ставила. Я через окно видала — у меня ж оттуда всё видно, ты знаешь.
Диана вытащила лопату. Воткнула снова. Земля была тяжёлая, с камнями, и один камень застрял под лезвием, не давая провернуть. В субботу. Мать говорила, что ходила в аптеку. До обеда и после — аптека, аптека, аптека. А Павел в это время сидел за столом с пирогом и чаем, на том самом месте, где Диана каждый вечер чистила картошку.
— Спасибо, Зинаида Фёдоровна, — сказала Диана и пошла к дому, не обернувшись.
Лопату оставила в грядке.
В школу Диана пришла на следующее утро раньше обычного. Коридоры ещё были пустые, пахло линолеумом и мелом, и этот запах всегда действовал на неё как снотворное — здесь она была на месте, здесь был порядок, здесь никто не проверял её телефон.
На двери кабинета директрисы висела записка: «Диана Сергеевна, зайдите».
Валентина Игнатьевна сидела за столом, крутя карандаш между пальцами. За жалюзи полосами пробивался свет, и полоски ложились ей на руки, как будто кто-то расчертил стол.
— Садитесь, — она показала на стул.
Диана села, поправив стул ровно к столу — привычка из детства, когда учительница проверяла.
— Вчера заходил ваш... бывший муж, — Валентина Игнатьевна подбирала слова так, как подбирают предмет, который может обжечь. — Павел Андреевич. Спрашивал, как вы. Просил передать, что волнуется.
— Он не имеет права приходить на работу.
— Он выглядел... вполне адекватно. Вежливый. Спокойный. Принёс конфеты в учительскую, — Валентина Игнатьевна покрутила карандаш в другую сторону. — Я, конечно, ничего ему не рассказала. Но, Диана Сергеевна, если у вас... сложная ситуация — может, вам стоит...
— Я справлюсь, — Диана встала.
— Подождите. Он оставил записку.
На столе лежал сложенный вчетверо листок. Почерк Павла — ровный, аккуратный, каждая буква на расстоянии от другой, как строй солдат. Три слова: «Я тебя жду».
Диана взяла листок. Вышла из кабинета. В коридоре прозвенел звонок на первый урок, и шум обрушился разом — топот, крики, хлопки дверей. Она скомкала записку и бросила в урну у лестницы.
К вечеру мать ждала её с порога.
— Зарплату принесла?
Диана достала из сумки конверт. Отдала. Тамара открыла, пересчитала купюры — быстро, привычно, как кассирша на рынке.
— Это что — вся? — спросила она, не поднимая глаз.
— Вся.
— Павел за неделю больше приносил. Одну зарплату.
Диана повесила куртку на крючок. Крючок был тот же, на котором висело её пальто, когда она приходила из школы в третьем классе. Ничего не изменилось — только пальто стало больше.
— Учительница, — Тамара спрятала деньги в карман передника, затянула узел туже. — Тридцать девять лет, а живёшь как студентка. Ни кола ни двора, и мужика нормального рядом нет. Соседи спрашивают — что я говорю? «Дочь вернулась»? Стыдно, Диана. Просто стыдно.
— Я заплачу за всё. Дай время.
— Время? — Тамара засмеялась, коротко, без весёлости. — Вся жизнь прошла, какое время. Мне шестьдесят три, я до ста ждать не собираюсь.
Вечером Диана сидела на раскладушке в чулане и считала. Зарплата — двадцать восемь тысяч. Съёмное жильё в райцентре — пятнадцать. Проезд — три. Еда — десять. Итого — не хватает. Не хватает нигде, ни на что, ни разу за всю взрослую жизнь не хватало, потому что сначала хватало у Павла, а теперь хватает у матери, а у самой Дианы — никогда.
Она достала телефон, открыла контакты. Пролистала. Света — бывшая подруга, последний раз виделись до свадьбы. Ирка — номер, наверное, уже не тот, она переезжала дважды. Бывшие коллеги — Павел приезжал на все школьные праздники, и после его визитов с Дианой переставали разговаривать, потому что он умел быть таким обаятельным, таким внимательным, таким заботливым, что любой вопрос «а зачем ты его бросила?» казался единственно правильным.
Закрыла телефон. Положила на пол рядом с раскладушкой.
На следующий день Диана починила кран на кухне. Три дня он капал, и мать каждый раз, проходя мимо, цокала языком — но мастера не вызывала. Диана нашла в чулане разводной ключ, провозилась два часа, меняя прокладку и подтягивая гайку. Колени опять болели от позы — она стояла на коленях перед раковиной, как перед алтарём, и думала о том, что у Павла в квартире всё работало, потому что он платил, а здесь — потому что она чинила руками.
Тамара зашла, когда кран уже не капал.
— Павел бы за час вызвал мастера, — сказала она, доставая из буфета стакан. — А ты три дня ковыряла.
— Зато бесплатно.
— Бесплатно. Ну да. Время — оно же бесплатное, — Тамара налила воды из этого самого крана, попробовала и поставила на стол. Потом достала из кармана передника телефон и набрала номер.
— Мам, — Диана выпрямилась. — Кому ты звонишь?
— Павел? — Тамара нажала громкую связь. Голос был такой будничный, как будто она вызывала сантехника. — Здравствуй, дорогой. Как ты? Мы тут... Приезжай, поговорим. Она дома.
Голос из динамика — ровный, мягкий, тот голос, от которого у Дианы перехватывало дыхание не от нежности, а от страха, потому что именно этим голосом Павел объяснял ей, почему она не имеет права выходить из дома в субботу.
— Тамара Петровна, я жду. Я готов её принять обратно.
Принять обратно. Не «поговорить». Не «обсудить». Принять. Как вещь, которую вернули в магазин.
— Мам, выключи! — Диана шагнула к столу, но Тамара подняла руку — ладонь вперёд, как регулировщик на перекрёстке.
— Видишь, — сказала Тамара, убирая телефон. — Ждёт. А ты кочевряжишься.
Диана стояла посреди кухни. Ремешок сломанных часов врезался в запястье — она сжала его, покрутила, потом отпустила. Часы показывали четверть третьего. Всегда четверть третьего — то время, когда Павел обычно приезжал за ней в школу, чтобы проверить, одна ли она. Она носила их с того дня, как решила уйти, — как напоминание, что время стояло, пока она терпела.
— Мам, ты с ним за моей спиной...
— Я с ним разговариваю, потому что ты не разговариваешь! — Тамара повысила голос. — Кто-то должен, пока ты тут краны чинишь!
С улицы потянуло дымом — соседи жгли прошлогоднюю ботву. Дым был горький, густой, как будто горело не сухое, а живое.
Через два дня Тамара сказала то, после чего дым перестал казаться метафорой.
Диана помыла окна — все, включая те, до которых мать не дотягивалась с табуретки. Стёкла были серые от пыли, и после последнего в кухне стало светлее — пыль, которую раньше не замечала, лежала на буфете рыжим слоем. На подоконнике в стеклянной банке стоял один тюльпан — мать купила вчера на рынке, красный, уже подвядший.
— Подожди, — сказала Тамара. Голос был другой. Не сварливый, не категоричный. Деловой.
Диана остановилась с тряпкой в руке.
— Или ты возвращаешь мужа — или ты мне не дочь.
За окном, в чистое стекло, было видно, как Зинаида Фёдоровна вешает бельё. Простыня хлопала на ветру, белая, и тень от неё двигалась по забору.
— Я ему слово дала, — Тамара говорила ровно, как по бумажке. — И ты это слово выполнишь.
— Какое слово, мам?
— Я ему дачу обещала. Ты думаешь, я из-за тебя всё потеряю? Шесть соток с баней — отец строил, я достраивала. И ты хочешь, чтобы это пропало из-за твоих капризов?
Диана посмотрела на мать. Тамара сидела прямо, руки на столе, как на собеседовании. Передник был снят — впервые за все эти дни, как будто она готовилась к чему-то официальному.
— Дачу? Ты обещала ему дачу?
— А что — мне теперь без дачи из-за тебя? — Тамара подвинула к себе стакан с водой, но не выпила. — Он обещал: вернёшься — дача останется. Уйдёшь — заберёт. Это договор.
Слово «договор» застряло в воздухе, как тот камень в грядке, который не давал провернуть лопату.
***
Вечером мать ушла к соседке — у Зинаиды Фёдоровны был день рождения, и с ней ушли бутылка наливки и банка огурцов. Диана осталась одна в доме.
Она не собиралась искать. Она собиралась выпить чаю, поставить раскладушку и лечь, потому что завтра первый урок в семь сорок пять, и тетрадки шестого класса она ещё не проверила.
Но ящик в столе был приоткрыт.
Тамара всегда держала документы в нижнем ящике буфета — аккуратно, в файлах, разложенные по годам. Свидетельство о рождении Дианы, свидетельство о смерти отца, домовая книга, квитанции.
Диана потянула на себя нижний. Не потому что искала — потому что он торчал, и она хотела задвинуть.
Файл был прозрачный. Внутри — один лист. Синяя печать нотариуса. Подписи. Договор дарения земельного участка — шесть соток, садовое товарищество «Рассвет», кадастровый номер, — от Тамары Петровны Ковалёвой в пользу Павла Андреевича Жукова.
Диана положила листок на стол. Разгладила. Дата стояла в правом верхнем углу. Она прочитала её. Потом ещё раз. Потом третий.
Четырнадцатое марта. Тот самый день. Утро того дня, когда она собрала сумку и уехала от Павла.
Тамара подписала утром, а дочь позвонила только вечером. К тому моменту всё было решено — Павел предупредил, и нотариус уже поставил печать. Мать не стала звонить дочери. Мать поехала к нотариусу.
Шесть соток с баней и колодцем — вот сколько стоила дочь.
Диана сняла часы с запястья. Положила на стол рядом с договором. Стрелки показывали четверть третьего. Всегда четверть третьего.
Ходики на стене тикали. Чайник на плите остыл. За окном, в доме Зинаиды Фёдоровны, пели — кто-то затянул «Ой, цветёт калина», и голоса были пьяные, фальшивые, радостные.
Диана сложила договор. Убрала в файл. Задвинула ящик. Ровно, аккуратно, как будто ничего не видела.
Потом достала из чулана свою сумку и начала складывать вещи.
***
Лавочка с облупленной краской и расписание за мутным стеклом — больше на остановке ничего не было, кроме рекламного щита со счастливой семьёй и подписью «Посёлок Рассвет — территория добра». Следующий автобус в райцентр — через сорок минут.
Диана поставила сумку на лавочку и села рядом. Ветер дул с поля, холодный, апрельский, пах землёй и чем-то горелым — всё ещё жгли ботву.
Куда? В райцентр. Там — общежитие при педколледже, может быть, пустят на первое время, если попросить завуча Ольгу Андреевну. Зарплата двадцать восемь тысяч. Комната, если повезёт, — десять. Еда — десять. Проезд — три. Пять тысяч на всё остальное. На всю жизнь.
Но мать подписала утром. Ещё до того, как Диана позвонила. Ещё до того, как сказала «мам, я ушла». Тамара уже знала. И выбрала.
Автобус показался из-за поворота. Диана подняла сумку, перекинула ремень через плечо, встала.
Двери открылись. Водитель посмотрел на неё, ожидая. Внутри было пусто — только старик на заднем сиденье спал, уткнувшись лбом в стекло, и на окне оставалось мутное пятно.
Диана поднялась на ступеньку.
Двери закрылись за ней. Автобус тронулся. Остановка опустела — лавочка, расписание, щит с семьёй. Ветер шевелил обёртку от мороженого, прибитую к асфальту.
***
Тамара вернулась от Зинаиды Фёдоровны в десятом часу. В доме было темно. Раскладушка в чулане стояла сложенной.
Она прошла на кухню. Включила свет. На столе лежали часы — сломанные, с остановившимися стрелками на четверти третьего. Рядом — ничего. Ни записки, ни посуды, ни следа.
Тамара села за стол. Развязала передник — руки двигались сами, по привычке, — сложила его пополам и положила на колени.
Потом достала телефон.
— Павел? Она уехала.
Пауза в трубке. Тамара ждала.
— Куда? — спросил он.
— Не знаю. Не сказала. Собралась и уехала.
— Тамара Петровна, — голос Павла стал мягче, как будто он разговаривал с ребёнком, которого нужно успокоить. — Мы договаривались.
— Я знаю.
— Дача оформлена на меня. Вы подписали. Я свою часть выполнил — ждал. Она не вернулась. Это не мой вопрос.
Тамара посмотрела на ящик буфета. Закрыт ровно. Как будто никто не открывал.
— Павел, ну подожди. Я её найду. Она в школе работает, никуда не денется. Позвоню, объясню...
— Тамара Петровна, — Павел перебил, и голос не изменился, остался тем же — мягким, вежливым, как у человека, который привык получать своё без крика. — Я вам вот что скажу. Я Диану ждал три недели. Достаточно. У меня, между прочим, Оксана из бухгалтерии давно намекает. Тридцать два года, квартира своя, и характер не ваш — покладистый.
— А дача? — спросила Тамара.
— Дача — моя. По документам. Вы подписали, Тамара Петровна. Добровольно. При нотариусе. Или вы хотите оспорить?
Тамара не ответила. За окном было темно, и только в доме Зинаиды Фёдоровны ещё горел свет, и оттуда, если прислушаться, доносилось пение — уже не «Калина», что-то другое, заунывное, длинное.
— Я не буду оспаривать, — сказала Тамара тихо.
— Вот и правильно. Здоровья вам. Спокойной ночи.
Он повесил трубку.
Тамара положила телефон на стол. Рядом с часами дочери. Потом встала, подошла к ящику буфета и выдвинула его. Файл с договором лежал на месте. Всё на месте. Всё ровно. Как будто ничего не произошло.
Она задвинула ящик и опустилась на табуретку.
Ходики тикали. Чайник стоял на плите, холодный. На подоконнике в стеклянной банке стоял тюльпан — красный, подвядший, с опущенной головой, как будто ему было стыдно стоять в этом доме.
Тамара взяла передник с колен, аккуратно сложила его вдвое и повесила на крючок — тот самый, где утром висела куртка дочери.
Потом выключила свет и пошла спать.