Ещё в начале отношений с мужем мы обнаружили, что в его родном немецком языке отсутствует прямой аналог слова «тревога». В общем-то, нам он и не был особенно нужен, потому что мы общались на английском, в котором есть прекрасное «anxiety». Однако проблема состояла не в самом слове «тревога», а в понятии «тревога», обозначение которого отсутствовало в его языковой системе и оттого не было понятным ему в полной мере. До знакомства со мной, человеком с тревожным расстройством, ему казалось, что это какое-то новомодное слово из лексикона подкастеров и авторов, рассуждающих о самозаботе и ментальном здоровье.
— Ты чего-то боишься? — спрашивал он после того, как я в очередной раз пожаловалась на приступ anxiety, а Гугл Транслэйт при переводе на немецкий упрямо «заявлял», что это Angst, то есть «страх».
Я хмурила лоб, ведь страх — это всё-таки не совсем тревога. И понимала, что даже несмотря на наличие одного языка общения, в этом вопросе общего — у нас не было.
Сначала я недоумевала и даже злилась на немцев. Что с ними не так? Почему они не обозначили тревогу? Неужели она им не знакома? Но со временем, а скорее, с изучением немецкого, мне стало ясно, что с немцами всё так. И даже в порядке. Причём буквально, потому что таков их порядок: разложить всё по полочкам и ящичкам. Вот и с тревогой — ёмким и немного абстрактным понятием — они поступили так же: разложили на спектр и каждому её цвету и даже оттенку дали отдельное название.
Дальше мне следовало изучить «тревожную палитру» немецкого языка, создать на её основе личный тревожный каталог и всякий раз на вопрос мужа, чего я боюсь, доставать оттуда соответствующую карточку. Что было, конечно, непросто.
В процессе познания я диву давалась, сколько тревог существует в немецком и о скольких мне ещё предстояло узнать. Есть, например, Überforderungsangst — тревога по поводу того, что тебя могут перегрузить, Torschlusspanik (дословно «паника закрывающихся ворот») — тревога не успеть сделать что-то важное, Erklärungsnot — тревога человека, которого застали врасплох и от которого требуют немедленного объяснения, Zukunftsangst — тревога перед будущим, Existenzangst — тревога потерять опору и устойчивость в жизни, Verlustangst — тревога потерять партнёра, статус, контроль, Bindungsangst — тревога перед привязанностью и обязательствами. Не обошлось и без Klimawandelangst — тревоги из-за изменения климата, а также Weltschmerz — тревоги, что с миром что-то не так.
В общем, практика показала, что родной язык, если и не влияет на мышление, то уж точно — на то, как мы делим мир на категории и как распознаём границы.
Здесь мне вспоминается известный эксперимент с оттенками синего, который провёл исследователь Уинавер из MIT. Оказалось, что русскоговорящие распознают эти оттенки быстрее англоговорящих — и всё потому, что в русском языке синий и голубой существуют как две отдельные категории, тогда как в английском есть только blue.
Этот эксперимент хорошо иллюстрирует, как язык разделяет непрерывное на дискретное. Цветовой спектр физически не имеет швов: никакой объективной черты между синим и голубым не существует. Эту черту проводят языки.
И делают они это по-разному.
В русском разделяют синий и голубой.
В японском существует отдельное название для светло-голубого — mizuiro, а синий и зелёный долгое время жили под одним словом — 青 (ao). И хотя в XX веке зелёный получил собственное имя — 緑 (midori), ao никуда не ушло. Зелёный сигнал светофора, свежая листва и даже зелёное яблоко по-японски до сих пор могут быть «синими».
Во вьетнамском языке также: и синий, и зеленый охватываются словом xanh. Носители уточняют цвет, который хотят идентифицировать, через описание: это xanh, как океан, или xanh, как трава?
У народа дани в Новой Гвинее весь цветовой спектр делится всего на две категории: mili — тёмные, холодные оттенки (чёрный, синий, зелёный) и mola — светлые, тёплые оттенки (белый, жёлтый, красный).
В языке народа Амазонии пираха вообще нет названий цветов, что, разумеется, не означает, что у них нарушено цветовое восприятие, просто они не считают это нужным. Вместо «красный» там говорят «похожий на кровь», вместо «зелёный» — «незрелый», вместо «жёлтый» — «как лимон».
В Намибии народ химба выстраивает палитру вокруг жизни в саване. Их спектр делится на пять основных категорий: Serandu — «земляные» тона (красный, коричневый, оранжевый); Dambu — природные оттенки зелёного и бежевого (этим же словом они называют белого человека); Zuzu — любая глубокая темнота (от чёрного до тёмно-синего); Vapa — чистота белого и ярко-жёлтого; Buru — единый сплав синего и зелёного.
В венгерском разделяют красный цвет на два слова. Слово vörös тяготеет к интенсивному, насыщенному или символически заряженному красному — кровь, огонь, вино, политические символы. Слово piros — более нейтральное, бытовое: красный мак, красный карандаш. Граница между ними не всегда жёсткая, но носители языка её хорошо чувствуют.
У народа хануноо с филиппинского острова Миндоро классификация цвета и вовсе выходит за рамки оптики, опираясь на осязание и жизненную силу. В их языке «зелёный» (malatuy) — это не просто оттенок, а синоним свежести и влаги; так называют только живые, сочные растения. Если же предмет сухой, будь то пожелтевший лист или коричневая ветка, он автоматически переходит в категорию «красного» (marara), символизирующего зрелость и отсутствие сока.
Все эти примеры говорят о том, что язык — это набор фильтров, через который мы смотрим и воспринимаем мир. Поэтому иногда, чтобы понять человека из другой языковой культуры, нам нужно научиться видеть через его «лингвистические очки».
Теперь, когда мне нужно пожаловаться мужу на свою тревогу, вместо anxiety, я описываю её цветовую гамму. Например, так: большая часть выдержана в оттенке Zukunftsangst с переходом в глубокий Existenzangst. И отныне он меня очень хорошо понимает.
Автор: Полина Ким
Канал: https://t.me/pishiforest
#НеДиванныйКультуролог