Надя нервно собирала со стола почти нетронутый завтрак, и каждый стук тарелки о столешницу отдавался в её висках раздражающим звоном, а муж Олег, стоя посреди кухни с видом глубокого, почти театрального сожаления, натягивал пиджак, собираясь на работу в это прекрасное, солнечное воскресное утро.
— Прости, малыш, снова вызвали, — произнес он, и голос его звучал устало, будто он тащил на себе невидимый груз мировых проблем.
Женщина обиженно поджала губы, чувствуя, как внутри всё сжимается в болезненный комок. Сегодня воскресенье, и она так наивно, так отчаянно надеялась, что наконец-то проведут день вместе, все четвером, ведь кажется, уже целую вечность, целых сто лет они никуда не выбирались, даже просто в парк, с детьми! Неужели этот толстокожий, этот бесчувственный увалень не понимает, что мальчишкам, что ей, черт возьми, нужен не просто добытчик, а отец, муж, живой человек рядом?
И Олег, будто услышав её немой крик, произнес, глядя куда-то мимо, в стену:
— Не злись, скоро дачный сезон, деньги… ох, как понадобятся.
Надя вздохнула. Что-то в последнее время муж уж очень сильно, до одержимости, заботился именно заработком, а то, что семья его не видит, было ему, видимо, глубоко по боку, как, впрочем, и его собственная зарплата, которую он теперь приносил будто бы с большой неохотой. А может… в голову Нади закралась нехорошая, липкая мысль. Да нет, отогнала она её сразу, с внутренней яростью: Олежка, этот её плюшевый мишка, никогда не посмотрит на другую, он семьей дорожит, он…
Она оглянулась на него, на надевающего свежую рубашку мужа, и вдруг поперхнулась остывшим чаем, который едва не выплеснула на пол. От плеча до локтя благоверного, на той самой смуглой, обычно такой знакомой коже, тянулся, будто зловещая дорожка, неровный ряд багровых, свежих бороздок, явно-явно оставленных ногтями, и не в бытовой ссоре, нет — эти царапины дышали жаром, страстью, они кричали о чьих-то не своих, чужих пальцах, впившихся в его плоть.
— Что это? — протянула Надя, рука с чашкой дрогнула и бессильно опустилась на стол, а тот, Олег, резво, как мальчишка, нырнул в свежую рубашку, торопливо застегивая пуговицы.
— Перестань подглядывать, когда я одеваюсь! — рявкнул он на жену, но у Нади подкосились ноги, и она, вся обессилев, опустилась на ближайший кухонный стул, обхватив голову руками.
— Кто она? — произнесла женщина слабым, беззвучным голосом, а потом, махнув рукой, добавила: — А, впрочем, неважно… Собирай свои шмотки.
Олег мигом уселся рядом, слишком близко, пахнувший чужим, не домашним одеколоном.
— Перестань себя накручивать, малыш, — приобнял он её за плечи, заглянул в глаза, и взгляд его был кристально чистым, честным, таким, что мог бы занять первое место на соответствующем конкурсе. — Это я… почесал вилкой.
«Вот только я не вчера родилась, — пронеслось в её воспаленном мозгу. — А ты чаще по бабам шастай, ещё не то зачешется».
— Дурочкой меня считаешь? — произнесла она, и в голосе зазвенел сарказм, тонкий и острый, как лезвие.
На лице Олега появилась его самая обаятельная, уютная, много раз спасавшая улыбка.
— Ревнуешь? Да неужели, мой-то Отелло в юбке? Не переживай, люблю только тебя.
За ним уже давно, с глухим финальным стуком, захлопнулась входная дверь, а Надя всё пребывала в разобранном, растерзанном состоянии, сидя в тишине пустой квартиры. Неужели у нее действительно разыгралось воображение, откуда эта дикая ревность? Ведь муженёк их — самый что ни на есть обычный, невысокий, пухленький, с растущим пивным брюшком, весь такой уютный, милый, похожий на плюшевого мишку, совсем не брутальный мачо, да кто на него, в самом деле, позарится? Хотя… она же повелась. По молодости. Надя заходила из угла в угол, раздираемая неприятными, жгучими мыслями. «Нужно маме позвонить, посоветоваться», — мелькнуло в голове, и тут же она сама себя мысленно одернула: родители Олега любят его, как родного, её же высмеют, не поймут.
Весь этот бесконечный день женщина провела как на иголках, в тягучем, мучительном ожидании, прислушиваясь к каждому шороху на лестнице: сколько, в самом деле, можно работать в выходной? Однако благоверный появился дома лишь поздно вечером, когда тени уже совсем сгустились. Надя, заслышав ключ в замке, хотела было приступить к нему с расспросами, встать во весь рост, предъявить всё, что накипело, но муженек, лишь мельком кивнув, резво, словно испуганный таракан, метнулся в ванную и заперся там на целый час, а звук щелкнувшего засова прозвучал для неё как приговор.
Озабоченно, Надя терла подбородок, стоя перед закрытой дверью ванной, и этот привычный жест не приносил никакого успокоения, лишь усиливал нарастающую тревогу. Откуда такая внезапная, почти маниакальная чистоплотность, если раньше её супруга, этого вечно уставшего Олежку, можно было буквально загонять под душ с уговорами и упрёками, а он всё отнекивался, говоря, что завтра, мол, с утра? А ещё и близнецы, Пашка с Мишкой, разбуженные неожиданным поздним приходом отца, подлили масла в огонь её и без того кипящего раздражения.
— Мам, а чего папа так долго? — заныли они, вывалившись в прихожую в одних пижамных штанишках, с растрепанными вихрами. — Скажи, чтобы вышел, мы в туалет хотим!
И Надя, подчиняясь их капризному хору, заколотила кулаком в дверь, чувствуя, как зло, темное и липкое, поднимается к горлу.
— Выходи, грязнуля! — зашипела она сквозь зубы, с отвращением представляя, как тот за стенкой смывает с себя не просто уличную пыль, а запахи чужих духов, следы чужих прикосновений, эту всю сладковатую, приторную ложь.
Улыбающийся, розовый от пара, Олег показался на пороге, и вид у него был такой домашний, такой обыденный, что аж тошнило.
— Ну чего вы все разорались? Нельзя человеку ванну спокойно принять? — произнес он с легким укором, и Надя, автоматически потянув носом, ощутила, как супруг буквально благоухал… его собственным, мужским гелем для душа, который она сама ему покупала, но сегодня запах казался ей навязчивым, слишком сладким — будто он пытался перебить что-то чужое, неуловимое.
Внутри женщины разлилось жгучее, ядовитое негодование. Она уже открыла рот, чтобы высказать нахалу всё, что о нём думает, все свои подозрения, что копились весь этот бесконечный день, но Олег, будто почувствовав опасность, нежно, почти по-отечески обнял её за плечи, прижав к своей влажной от пара майке.
— Дорогая, ты не дашь мне пару тысяч до зарплаты? Обещали премию, и — на тебе — не дали. Я совсем на мели.
Глаза Нади сузились до щелочек от новой, свежей волны злости.
— Что? Ты ещё и мои деньги, которые я на детей откладываю, собираешься отдавать? На кого? На неё?
Супруг отскочил, будто испуганная кошка, и махнул рукой.
— Да не нужно, не нужно! Ладно, всё, забыли. Не кричи, Надь, перед детьми стыдно. Пойдём спать, а?
И, не дожидаясь ответа, Олег нырнул в спальню и метнулся на супружеское ложе, натянув одеяло с головой, будто пытаясь исчезнуть, раствориться, стать невидимкой. И через минуту, а может, и быстрее, Надя, стоявшая в дверях и дрожащая от бессильной ярости, услышала его легкое, ровное, слишком уж спокойное похрапывание.
Ей почему-то спать совсем не хотелось; хотелось сорваться, надавать тапком прямо по башке этой пододеяльной мумии, этому притворщику, который спал сном младенца, пока её мир трещал по швам. А может… а может, она сама себя накручивает? Чтобы немного успокоиться, прояснить мысли, женщина решила позвонить подруге Ольге. Та была самой настоящей совой и ложилась далеко за полночь; да к тому же Ольга замужем за коллегой Олега, может быть, что-то удастся разузнать стороной, ненароком.
— Привет! — раздался в трубке бодрый, совсем не сонный голос Оли уже после третьего гудка. — Подозреваю, не спишь, наверно составляешь список?
Надя слегка напряглась, сжимая телефон в потной ладони.
— О чём ты?
И Ольга захохотала весело, беззаботно.
— Ну как же, премию-то нехилую вашему мужику подбросили в пятницу! Неужель не придумываешь, куда такую кучу приспособить? Все в офисе только об этом и говорят!
Наде стало нехорошо, она попрощалась, и улеглась в холодную кровать, укрывшись пледом с головой. В голове был полнейший сумбур, обрывки фраз, эти злосчастные царапины, запах геля, храп и теперь ещё — премия, о которой он не сказал ни слова.
Но на удивление, от этого самого нервного истощения, женщина быстро, почти сразу провалилась в тяжелый, беспросветный сон. А утром, едва она открыла глаза, супруг, уже одетый и собранный, сообщил тем же извиняющимся, сахарным тоном, что его снова вызвали, что он задержится.
И ей в этот миг всё стало окончательно, кристально понятно. Вот почему она такая непробиваемая дура, слепая, верившая в его нелепые сказки! Всё же ясно, как божий день: Олег отрицает факт измены не из-за наглости, а из самых что ни на есть банальных соображений безопасности, просто мужики вообще не любят перемен, ему кажется, что его неприкрытая, топорная ложь сохранит семью, поможет оставить всё как было, он делает всё, только бы не предпринимать решительный шаг, не рвать, не выбирать, не признаваться.
А что делать ей? Но не может она, Надя, жить в этой липкой, душной паутине лжи, и до пошлой, унизительной слежки за благоверным она никогда не опустится, для чего? Не станет же ей легче, когда поймает бабника за руку прямо в постели с какой-нибудь нарядной куклой.
Надя отрешенно шагала по комнате из угла в угол, как раненый зверь в клетке, когда её взгляд упал на холодный синий свет монитора работающего компьютера. На минуту она замерла, затаив дыхание, пытаясь сформулировать ту дерзкую, безумную мысль, что мелькнула в голове, как искра в сухом хворосте.
И в следующую же минуту, почти не отдавая себе отчета в своих действиях, она лихорадочно, с трясущимися пальцами, закрывала бесконечные таблицы с бухгалтерскими отчётами — она работает удаленно, целый день в сети, а что, если… да, точно!
Клин клином вышибают, вот же старая, как мир, истина, которая вдруг показалась ей единственным спасением. Надя с странным, холодным удовлетворением потирая руки, смотрела на экран, где только что был создан новый, тайный аккаунт на сайте, о существовании которого она раньше лишь с презрением слышала.
А что, очень даже неплохо получилось: фоточки почти свежие, с них смотрела слегка уставшая, но всё ещё очень красивая женщина под сорок, с большими, как ей всегда говорили, грустными глазами цвета весеннего неба. Она полистала в поиске, выбирая настройки — «вроде есть», подумала она с горькой усмешкой. Теперь оставалось только ждать.
Вот только ожидание её не просто не оправдало — оно оскорбило, унизило до самой глубины души. Уже на следующий день её почту на сайте закидали десятки предложений, одно нелепее другого, все эти послания пахли откровенной пошлостью и насквозь фальшивым, одноразовым вожделением. «За кого они меня принимают?» — думала она с брезгливостью, уже решив удалить эту глупую анкету и забыть этот неудачный эксперимент как страшный сон. И тут, в самый последний момент, прилетело совершенно необычное письмо.
«Милая Наденька, пожалуйста, прочтите моё послание. Я верю, что это судьба. Сегодня я решил навсегда удалить свой профиль, но внезапно увидел Ваши глаза. О, этот беззащитный взгляд… Что такая девушка, как Вы, делает в этом гнездилище разврата? Так хочется укрыть Вас от жестокого мира, укрыть и защитить. Примите ли Вы мою помощь?»
Лицо Нади, помимо её воли, приобрело заинтересованное, почти ожившее выражение. Но надо же — ни одной орфографической ошибки, ни одного намека на «фото ниже пояса»! Этот «Альберт» … реально интересный вариант. Импозантный, примерно её лет, судя по снимкам — а это были не пошлые селфи, а кадры с милыми котятами, щенками, и подпись под одной: «Чем больше узнаю людей, тем сильнее нравятся собаки». Какая глубокая, пронзительная мысль, от которой у неё ёкнуло где-то внутри.
Надя больше не раздумывала ни минуты — она, опьяненная этим вниманием, этой неожиданной романтикой в её опостылевшем мире, тут же настрочила ответ. В своём поступке она не видела ничего плохого: Олег, её закостенелый материалист, да ещё и явно увлеченный другой женщиной, давно перестал быть ей родственной душой, а ей, ей так отчаянно хотелось тепла, понимания, простого человеческого участия! Именно поэтому она, не колеблясь ни секунды, приняла приглашение Альберта встретиться в уютном ресторанчике в центре, «чтобы узнать друг друга получше». Ну, в хорошем, разумеется, смысле.
Кинувшись собираться, судорожно выбирая одежду, женщина даже не подумала закрыть ноутбук. Ей нечего скрывать от мужа — в отличие от него, она ничего не прячет, не собирается никого обманывать, она просто… ищет спасения. Благо детей на пару часов забрала к себе её мама, так что можно было не метаться между зеркалом и детской. Легкие обтягивающие джинсы скрыли слегка поплывшие бедра, длинная футболка, вышитая пайетками, прикрыла небольшой животик, и вот уже в зеркале на Надю смотрела интересная, загадочная незнакомка с блестящими уложенными волосами и огромными, подведенными тушью серыми глазами, в которых зажглись давно забытые искорки.
Окинув своё отражение удовлетворенным, почти победным взглядом, она, не оглядываясь, ринулась навстречу новой жизни, новому знакомству, этой призрачной надежде.
Мужчина за столиком у окна лишь отдаленно, очень смутно напоминал свои фото в анкете — он был чуть старше, чуть грубее чертами, но харизмы, той самой магнетической силы, ему было, что называется, не занимать: когда он поднял на неё глаза и улыбнулся, у Нади на мгновение перехватило дыхание.
И очень скоро, с первой же минуты разговора, Надя, сама того не ожидая, увлеченно слушала его занимательные истории, коих тот, как выяснилось, знал великое множество — про путешествия, про книги, про смешные случаи из жизни, — и всё это сыпалось легко, без напряжения, заставляя её забыть о тягостных домашних думах, улыбаться и даже смеяться тихим, забытым смехом.
— Милая Наденька, — Альберт нежно, почти с благоговением взял её за руку и поцеловал в раскрытую ладонь, и его губы были сухими и теплыми.
Женщина смутилась, отдернув руку, будто обожженная. Нет, конечно, она прекрасно понимала, зачем её, в сущности, пригласили в такой уютный, полумрачный ресторан. И всё же, ей очень, до дрожи в коленках, не хотелось прыгать из супружеской постели прямиком в другую койку — как-то это всё было слишком пошло, слишком низко, не по-людски. Хорошо, что она успела, пока Альберт отлучался, шепнуть официанту, что у них будет раздельный счет; теперь, в крайнем случае, можно будет просто встать и покинуть нового знакомого без этого унизительного чувства вины и долга.
— Альберт, мне нужно вам кое-что сказать, — начала она, глядя в стол и судорожно подбирая вежливую, но твердую формулировку.
— Да-да, скажи, — раздался над самым её ухом, откуда-то сзади, до боли, до тошноты знакомый, низкий голос, в котором бушевала настоящая буря. — Мне тоже очень интересно послушать.
Надя захлопала ресницами, уставившись на невесть как оказавшегося здесь, будто материализовавшегося из воздуха, мужа. Он же говорил, что снова задержится на работе! А тот стоял над ними, бледный, как смерть, с бешено вращающимися глазами, и весь его вид говорил лишь одно: «Значит, изменять вздумала?»
Потому как, глядя на побелевшее, искаженное яростью лицо Олега, Надя поняла, что ей не сдобровать, да и Альберту, скорее всего, тоже. Впрочем, её собеседник, мгновенно оценив обстановку, уже пытался незаметно слиться с окружением, раствориться в воздухе, но был остановлен оглушительным, звериным окриком Олега:
— Сидеть! Сказал — сидеть, значит, сидеть!
Надю перекосило от внезапного, праведного гнева. Разве можно так, как дикий зверь, набрасываться на нормального, воспитанного мужчину, которому просто не повезло связаться с женой неадеквата?
— Я не позволю, — начала она, вставая и загораживая собой Альберта, — измываться над порядочным человеком!
Глаза Олега сверкнули холодной, отточенной сталью.
— Альфонсы порядочными людьми не бывают, — проскрежетал он так тихо и страшно, что Альберт обреченно стек обратно в кресло, будто из него вынули все кости.
Надя уже открыла было рот, пытаясь что-то выкрикнуть в защиту, но следующая фраза благоверного заставила её замолчать намертво, вогнав в ступор.
— Ты, видимо, забыла, кто твой муж, дорогая. Так вот, мне, как сотруднику отдела кибербезопасности, не стоило большого труда узнать, что этот красавчик… под следствием. — Олег с силой сжал плечи жены, заставляя её сесть. — Представляешь, выманил все сбережения у одной наивной дуры. И, думаю, уже не одной.
Альберт заерзал в кресле, как пойманная мышь.
— Это незаконно! Вы взломали… — загласил он тонким, противным голоском.
— А ты заявление в полицию напиши, — рявкнул Олег, и мужчина побледнел, как полотно.
— Можно я… я просто уйду? — залепетал он, и в его глазах был уже только животный страх.
Олег брезгливо, с нескрываемым презрением кивнул.
— По счету заплати. И катись. Найти тебя потом труда не составит.
Надя с Олегом сидели потом на холодной скамейке в сквере напротив ресторана и вели почти мирную, тихую беседу — из заведения пришлось уйти, уж очень нервно поглядывали на них официанты.
— Пришел сегодня пораньше, решил хоть пару часов дома побыть, — тихо, без выражения, бубнил Олег, глядя куда-то в темноту. — А там, на компьютере, переписка с этим альфонсом… прямо просилась, чтобы её прочли. Ух, а руки у меня зачесались от ревности. Ну и поехал за тобой.
— Сам виноват, — буркнула Надя, но в голосе её уже не было прежней злобы, а ей, к её собственному удивлению, совсем не было жаль того, с кем она только что сидела за столом. Сколько крови он, Олег, ей попортил своим враньем и этими странными отлучками!
— Да в чем я виноват-то? — злился уже Олег, но злился как-то по-новому, не срываясь на крик. — В том, что сюрприз тебе готовил — баньку к дачному сезону! Так ведь с твоим отцом пахали после работы и на выходных, хотел к лету всё закончить!
— А премия? — выпалила Надя. — Ольга сказала, в пятницу выдали!
Олег вздохнул, потер усталое лицо.
— Вся премия в ту баню и ушла. Материал, печь… Думал, обрадуешь, когда всё будет готово. А ты… с каким-то альфонсом…
Надя скинула на мужа изумленный, неверящий взгляд.
— Это… правда?
Олег сокрушенно кивнул, и в его глазах она вдруг увидела ту самую усталость, которую раньше принимала за равнодушие.
— У папы спроси, если мне не веришь. Хотя я сегодня понял, что сюрпризы хороши, только когда умеешь их делать. А я… я и жену-то силком волоком тащил, пытаясь всё успеть.
— А царапины? — тихо спросила Надя, глядя ему в лицо.
Олег покраснел, отвел глаза.
— Это мы с твоим отцом доски таскали на стройке, забор горбылем поцарапал. Думал, само заживет, не придал значения. А ты… ну, сама знаешь.
Они помолчали. Вдалеке, за кронами деревьев, медленно догорал закат.
Вечером, уложив наконец близнецов, Надя стелила постель, заинтересованно, с новой любопытной ноткой поглядывая на Олега. Действительно, изменился благоверный — живот почти убрал, плечи как-то шире стали, мышцами оброс. Она встретила Олега из ванной, нетерпеливо потянула в постель. Стройка скоро кончится, но теперь, думала она, прижимаясь к его теплому, пахнущему теперь только домашним гелем плечу, ей придется поддерживать мужика в этой хорошей, новой физической форме. Чтобы никуда не делся.