Она приехала к нему за тысячи вёрст. Увидела в щель тюремного забора — в оборванном тулупчике, в кандалах. И потеряла сознание.
Ей было двадцать шесть лет.
Декабристское восстание — это история, которую принято рассказывать как единую: благородные офицеры вышли на площадь, проиграли, пострадали. Но если смотреть на неё внимательнее, она рассыпается на десятки совершенно разных судеб. И каждая — сама по себе роман.
26 декабря 1825 года на Сенатскую площадь в Санкт-Петербурге вышло больше трёх тысяч человек. Восемьсот солдат Московского лейб-гвардейского полка, два с лишним батальона гренадёров, матросы Гвардейского морского экипажа. Во главе — дворяне, офицеры, люди с образованием, с состоянием, с будущим.
Они хотели не просто помешать Николаю I взойти на престол. Они говорили об отмене крепостного права, о конституции, о превращении России в государство европейского образца.
Мятеж был подавлен до наступления темноты.
Число жертв историки до сих пор называют по-разному. Военный историк Николай Шильдер писал о двух тысячах погибших, большинство же современных исследователей сходятся на цифре около восьмидесяти человек. По некоторым сведениям, ночью на Неве прорубили проруби — туда опускали и тела, и тяжелораненых, которых уже не рассчитывали спасти. Многие из тех, кто выжил и скрылся, умирали позже — они боялись обратиться к врачам.
Никто из участников не горел желанием топить друг друга в крови. Это была революция, в которую никто до конца не верил.
Что происходило с людьми потом — вот где начинается самое интересное.
Возьмём Павла Пестеля. Командир полка, автор «Русской правды» — программного документа декабристов, где говорилось о гражданских свободах и отмене сословий. Человек, которого принято считать идейным лидером движения.
На следствии он подробнейшим образом назвал имена всех, кто был причастен к тайным обществам.
Это не клевета. Это задокументированный исторический факт.
Кроме того, Пестель был единственным из осуждённых, кому предъявили не только политическую, но и уголовную статью — растрата государственного имущества на военной службе. А ещё — доносил на сослуживцев и ещё до восстания.
И вот парадокс, который история почему-то не любит выговаривать вслух: этот борец за гражданские права планировал в случае победы расширить тайную полицию с сорока человек до пятидесяти тысяч.
Пятьдесят тысяч. Для сравнения — весь жандармский корпус Российской империи в тот период насчитывал несколько тысяч человек.
Но не все декабристы были Пестелем.
Юнкер Александр Луцкий прямо на этапе в Сибирь заплатил шестьдесят рублей уголовнику и поменялся с ним именами. Под именем Агафон Непомнящий он осел в одном из сёл под Иркутском. Несколько лет держался. Обман вскрылся в 1830 году. Луцкому всыпали сто ударов розгами и отправили в кандалах на Нерчинскую каторгу.
Он не сломался. Вёл себя дисциплинированно, не агитировал, зарекомендовал себя настолько хорошо, что администрация разрешила ему жить вне острога.
Луцкий немедленно бежал.
Его поймали. Вернули. Приковали к тачке — возить руду.
Двадцать лет он провёл на каторге. В 1850 году вышел на поселение, обзавёлся семьёй, нашёл хорошую должность с жалованьем триста рублей серебром в год. В 1857-м ему и его детям вернули права по происхождению.
Это не история о сломленном человеке. Это история о человеке, который каждый раз поднимался — даже когда его приковывали к тачке.
Не всех ссыльных тянуло обратно.
Дмитрий Завалишин — морской офицер, кругосветный мореплаватель — был сослан в Забайкалье, в район Читы. Обустроился. Занялся сельским хозяйством: выводил породы молочных коров, держал сорок лошадей, выписывал из столицы семена и бесплатно раздавал местным крестьянам.
А ещё — начал печататься в местной прессе. Разоблачал злоупотребления чиновников. Местные власти приходили в ярость.
В 1856 году, когда декабристам объявили помилование и большинство стали возвращаться в европейскую часть России, Завалишин и не думал уезжать. Пришлось генерал-губернатору Муравьёву-Амурскому лично просить императора. Завалишина выслали обратно — уже на запад, от греха подальше.
Когда же читинские власти затеяли масштабное городское строительство, они обратились именно к нему с просьбой разработать план застройки.
Завалишин, скучавший по петербургским проспектам, распланировал всё по клеточкам. Прямые улицы, правильные кварталы — как в имперской столице. Именно поэтому Чита до сих пор выглядит так, как выглядит: с широкими прямыми улицами и одной из самых больших площадей за Уралом.
Ссыльный спроектировал облик сибирского города. И город этот стоит до сих пор.
Другие строили иначе — буквально.
Масон Андрей Андреев возвёл мукомольную мельницу и молол муку для всех желающих бесплатно. Владимир Бечаснов построил маслобойню. Константин Торсон — капитан-лейтенант, адъютант начальника Морского штаба, участник первой русской антарктической экспедиции — собственноручно соорудил молотильную машину.
Сергей Муравьёв-Апостол приучил крестьян к посадке картофеля, который в тех краях почти не знали.
Владимир Раевский, сын одного из богатейших дворян Курской губернии и участник войны 1812 года, после каторги осел в сибирском селе Олонки. Женился на неграмотной крестьянке. Вырастил девятерых детей. И вырастил в Сибири первые арбузы — показал местным жителям, как пользоваться парниками. Заложенный им сад сохранился до сегодняшнего дня.
Люди, которых отправили умирать в забвение, переустраивали землю, на которую их бросили.
Генерал-лейтенант Станислав Лепарский, комендант Нерчинских рудников, был обязан следить за тем, что именно читают ссыльные. Он получил образование в Полоцкой иезуитской школе, владел четырьмя иностранными языками. Ссыльные выписывали библиотеки на французском, немецком, итальянском, латыни.
Лепарский честно пытался разобраться. Потом махнул рукой.
Про одиннадцать женщин написаны поэмы и романы. Это были дамы из знатнейших родов — от княжеских до баронских. Николай I предлагал им развод и сохранение имущества. Они отказались.
Им оставили минимальное содержание. Все расходы — под отчёт перед начальником рудников.
Самой молодой была Мария Волконская — дочь героя войны 1812 года генерала Раевского. Отец проклял её перед отъездом. Не желал пускать. Перед смертью назвал её «самой удивительной женщиной, которую знал».
Екатерина Трубецкая прибыла в Сибирь первой из всех жён. Увидела мужа через щель в заборе. Потеряла сознание. Потом отдала все тёплые вещи каторжникам. Отморозила ноги.
Это не легенда. Это задокументированные воспоминания.
Декабристское восстание принято считать провалом. И формально это так — каре на Сенатской площади стояло несколько часов, картечь разогнала людей, зачинщиков повесили или сослали.
Но история редко заканчивается там, где её принято заканчивать.
Арбузы в Сибири. Прямые улицы Читы. Мельница, которая молола муку для всех. Сад, который растёт до сих пор.
Люди, которые проиграли всё, что можно проиграть, — и всё равно что-то построили.
Вот, наверное, и ответ на вопрос, зачем вообще об этом помнить.