Весной 1939 года сотрудники НКВД вскрыли дверь квартиры на Малом Палашевском переулке. Они готовились к чему угодно. Но не к этому.
Хозяин квартиры — Николай Ежов, глава тайной полиции, человек, чьим именем назвали целую эпоху. «Ежовщина» — два года большого террора, 1937–1938-й, когда аресты шли конвейером, а расстрельные списки подписывались пачками. По некоторым оценкам, только за эти два года по приговорам НКВД погибло более 680 000 человек.
Теперь тот же механизм, который он запускал, пришёл за ним.
Сотрудник НКВД Шепилов составил подробный рапорт о содержимом квартиры. Документ до сих пор хранится в архивах. И он рисует портрет человека, который боялся — но не так, как боятся обычные люди.
В ящике письменного стола лежали пули. Сплющенные, каждая аккуратно завёрнута в бумагу. На каждой обёртке — фамилия. «Зиновьев». «Каменев». «Смирнов».
Это были не просто имена. Григорий Зиновьев, Лев Каменев, Иван Смирнов — старые большевики, соратники Ленина, люди, стоявшие у истоков советского государства. Все трое расстреляны в августе 1936 года на первом Московском процессе — ещё при предшественнике Ежова, Генрихе Ягоде.
Значит, эти пули изъяли при обыске у Ягоды — когда того арестовали в марте 1937-го. А Ежов забрал их себе.
Зачем?
Историки до сих пор не дают однозначного ответа. Коллекционирование такого рода не имело никакого практического смысла. Это была психология. Что-то между трофеем и талисманом. Способ держать близко то, что внушало ужас.
Плохая примета, как выяснилось.
Ежов повторил судьбу тех, чьи пули хранил. Он собирал реликвии расстрелянных — и сам стал расстрелянным. Эта симметрия не случайна: советская система пожирала не врагов, а всех, кто оказывался в её механизме достаточно надолго.
За книгами в шкафах обнаружились пистолеты. «Вальтер» и «Браунинг» — спрятаны по отдельным полкам. Ещё один «Вальтер» лежал заряженным в столе.
Ждал своего часа.
Не дождался. На смелость, чтобы воспользоваться им самому, Ежова не хватило — об этом говорит всё дальнейшее.
Там же, среди книг, — бутылки с водкой. Початые, нетронутые, пустые. За корешками томов, в разных шкафах, будто спрятанные второпях. Никто из тех, кто проводил обыск, не смог объяснить логику. Почему именно там? Почему оставлял пустые?
Это не выглядело как запас. Это выглядело как привычка прятать то, в чём стыдно признаться.
Из сундучка в кабинете извлекли эротические фотографии и фаллоимитатор. Эти предметы тоже попали к Ежову из квартиры Ягоды — снова изъятое при обыске у предшественника, снова оставленное у себя.
По имеющимся сведениям, в последние годы Ежова всё больше привлекали мужчины. Первый его опыт такого рода относился ещё к юности. После гибели жены Евгении в 1938 году — она погибла при невыясненных обстоятельствах, официально самоубийство — эта сторона его жизни стала заметнее.
В СССР того времени гомосексуальность была уголовным преступлением — статья, введённая в 1933-м, предусматривала до пяти лет лагерей. Нарком, подписывавший приговоры по этой статье, сам попадал под неё.
Это не просто ирония. Это — система.
На полках стояло около ста запрещённых книг. Брошюры белоэмигрантов, тексты троцкистов, издания, само хранение которых грозило сроком. Можно было бы списать на служебную необходимость — но не в таком количестве. Не у себя дома.
Что-то в этих текстах его удерживало.
Ежова арестовали в апреле 1939 года. Он был помещён в спецобъект №110 — тюрьму НКВД на территории бывшего Свято-Екатерининского монастыря в Видном. Камеры располагались в монашеских кельях: узкие каменные пространства два на полтора метра, окошко под потолок — только небо.
Монахи когда-то замаливали здесь грехи перед Богом. Теперь то же пространство использовали иначе.
Расстреляли Ежова в феврале 1940 года.
Как именно — неизвестно до сих пор. Казни были закрытыми мероприятиями, на которые не допускали даже высокопоставленных офицеров НКВД. Свидетельства противоречат друг другу. Одни говорят, что его волокли к стене, он икал и визжал. Другие — что шёл достойно и перед выстрелом успел сказать: «Передайте Сталину, что умираю с его именем на устах».
Скорее всего, врут и те и другие. Правда осталась за закрытой дверью.
Сталин провёл устранение Ежова тихо и тщательно. Никакого суда в газетах, никакого официального объявления. Человек просто исчез. Узнать о его падении можно было лишь косвенно — по тому, как переименовывались улицы и города, носившие его имя.
Это породило легенды. Говорили, что Ежов бежал в Германию и консультирует Гитлера. Что содержится в одиночке. Что заведует баней где-то на Колыме. Что сошёл с ума.
Ни одна из версий не была правдой. Но молчание государства создавало пространство для любой из них.
Квартира на Малом Палашевском рассказала о Ежове больше, чем он сам когда-либо рассказывал о себе. Пули в столе, водка за книгами, заряженный пистолет, который так и не выстрелил.
Человек, державший в руках жизни сотен тысяч людей, сам жил в постоянном страхе. Коллекционировал пули убитых и прятал бутылки. Хранил запрещённые книги и не расставался с чужими трофеями.
Большой террор обычно описывают как машину без лица. Но у неё было лицо — растерянное, пьяное, перепуганное. И оно смотрело на нас из ящика письменного стола.