Любовь Ивановна, женщина пятидесяти шести лет от роду и невероятной душевной стойкости, стояла у плиты и меланхолично наблюдала, как в сковороде доходит до готовности запеченный минтай с тушеной морковкой. Минтай обошелся в двести тридцать рублей за килограмм, морковка — в сущие копейки, но усилия, затраченные на то, чтобы превратить эти базовые элементы во что-то съедобное, оценивались высоко. На фоне кухонных ароматов и мерного шипения масла Любовь Ивановна размышляла о ценах на услуги ЖКХ, которые в этом месяце перевалили за восемь с половиной тысяч, и о том, что пора бы купить новые фильтры для воды.
Идиллию нарушил муж. Валерий, мужчина пятидесяти восьми лет, вошел на кухню с таким выражением лица, будто только что лично открыл новый закон физики или, как минимум, написал симфонию. На нем были растянутые на коленях треники — те самые, купленные Любовью на распродаже за триста рублей пять лет назад, — и полинявшая футболка с надписью «Спорт — норма жизни», хотя из спорта Валерий признавал только шахматы по телевизору.
Он встал у холодильника, трагически заложил руку за спину, вздохнул так, что на окне дрогнула тюль, и произнес:
— Люба, нам нужно серьезно поговорить. Я ухожу от тебя. Точнее, мы разводимся.
Любовь Ивановна аккуратно перевернула кусок минтая деревянной лопаткой.
— Да ты что, Валер? — спокойно спросила она, не отрывая взгляда от сковороды. — Прямо вот так, до ужина? А то я макароны по-флотски на завтра планировала сделать.
— Не опошляй момент своим бытом! — поморщился Валерий, словно от зубной боли. — Моя душа требует полета. Я задыхаюсь в этой атмосфере хлорки, стирального порошка и бесконечных разговоров о скидках в супермаркете. Я встретил женщину. Ее зовут Эвелина. Она плетет корзины из лозы, играет на арфе и понимает мою внутреннюю суть. Мы созданы друг для друга.
— Арфа — это прекрасно, — кивнула Любовь, выключая конфорку. — Места много занимает? Соседи по батарее не стучат?
— Это не твое дело, — отрезал Валерий, набирая в грудь побольше воздуха для главного аккорда. — Суть в другом. Ты, Люба, после развода должна съехать к маме. Собери свои шмотки без скандалов, будь женщиной с достоинством. Эта квартира — моя. И я планирую привести сюда Эвелину. Ей нужно пространство для творчества и светлая гостиная для медитаций.
Любовь Ивановна медленно вытерла руки о полотенце. Внутри у нее ничего не оборвалось, не екнуло и не разбилось вдребезги. Наоборот, появилось какое-то кристально чистое, почти научное любопытство.
— Твоя квартира, значит? — уточнила она.
— Естественно! — Валерий гордо выпятил грудь. — Я хозяин семьи! Я здесь тридцать лет прожил! Я в девяносто восьмом году в коридоре обои клеил, помнишь? А смеситель в ванной кто менял пять лет назад? Я вложил в эти стены свою мужскую энергию, свой пот и труд!
Любовь Ивановна посмотрела на мужа. Потом на подтекающий смеситель (тот самый), на криво приклеенный плинтус и на мусорное ведро, которое Валерий «вкладывал свою энергию» выносить примерно раз в полгода, и то после трех напоминаний.
«Господи, какой же незамутненный фантазер, — подумала она. — Это ж надо так поверить в собственную исключительность, чтобы напрочь забыть элементарные факты»...
Чтобы понять всю глубину Валериного заблуждения, нужно было отмотать время на тридцать с лишним лет назад, в лихие девяностые.
Тогда родители Любови — суровые, закаленные севером люди, отработавшие всю жизнь на металлургическом комбинате, — привезли наличные в спортивной сумке. Отец, светлая ему память, лично отсчитывал купюры, чтобы купить эту просторную «трешку» на хорошем этаже. Время было мутное, законы менялись каждый день, и во избежание каких-либо рисков квартиру оформили не на молодую Любочку, и уж тем более не на ее новоиспеченного мужа-аспиранта, а на мать Любови — Зинаиду Степановну.
Шли годы. Валерий работал младшим научным сотрудником в каком-то пыльном НИИ, получая зарплату, которой хватало ровно на его же проездной и пару пачек чая. Любовь Ивановна крутилась как белка в колесе: дослужилась до заведующей крупным логистическим складом, тянула на себе коммуналку, продукты, ремонт, покупку мебели, зимней резины и даже тех самых зубов из металлокерамики, которыми Валерий сейчас так уверенно излагал свои права на жилплощадь.
Валерий же искренне считал себя непризнанным гением. Он не пил, не дебоширил, но обладал удивительной способностью сливаться с диваном, целыми днями читая исторические форумы и рассуждая о геополитике. И вот, видимо, от долгого сидения на одном месте у него случилось то, что Любовь Ивановна мысленно назвала «квартирной амнезией». За тридцать лет он так привык, что это «его» дом, его кресло и его телевизор, что бумажная реальность просто стерлась из его памяти.
— Хорошо, Валера, — миролюбиво сказала Любовь, пряча усмешку. — Раз уж любовь, полеты души и арфа — препятствовать не смею. Дело житейское. Дай мне время до выходных, я соберу вещи.
— Вот и молодец, — милостиво кивнул почти бывший муж. — Только мебель не трогай. Эвелина не привыкла к спартанским условиям. Оставь холодильник, стиральную машину и диван в гостиной. Тебе мама старенькое выделит.
— Конечно, Валерочка. Как скажешь, — елейным голосом пропела Любовь Ивановна...
Следующие три дня Любовь Ивановна провела в активных сборах. Но собирала она отнюдь не только свои кофточки. Как логист с многолетним стажем, она подошла к процессу системно и безжалостно.
В четверг, пока Валерий был на работе (где он героически перекладывал три бумажки с девяти до шести), к подъезду подъехала грузовая «Газель». Крепкие ребята в спецовках за полчаса вынесли из квартиры:
- Ортопедический матрас за бешеные деньги (Любовь купила его год назад, чтобы у Валеры не болела спина).
- Двухкамерный холодильник с системой «Ноу Фрост» (вместо него на кухню был торжественно водружен дребезжащий советский агрегат, одолженный у соседки по даче).
- Новую стиральную машинку.
- Микроволновку, кофеварку и пылесос.
Свои вещи Любовь Ивановна упаковала в коробки. Из посуды Валерию была оставлена одна алюминиевая кастрюля, сковорода с поцарапанным тефлоном и две разномастные тарелки.
Вечером Валерий вернулся домой. Квартира встретила его гулким эхом и сиротливым видом голого каркаса кровати.
— Люба! Это что за вандализм?! — завопил он, ворвавшись на кухню, где Любовь Ивановна невозмутимо пила чай из своей любимой (и уже упакованной в пупырчатую пленку) кружки. — Ты ободрала мое гнездо! Ты оставила меня на руинах!
— Валера, не драматизируй, — отмахнулась жена. — Я забрала только то, что покупала на свои деньги. А у вас с Эвелиной теперь есть уникальный шанс наполнить это пространство вашими высокими энергиями. Зачем музе телевизор диагональю шестьдесят дюймов? Он же излучает низкие вибрации. А стирать лоно природы велит руками, в тазу с мыльным корнем.
Валерий открыл было рот, чтобы выдать тираду о женской меркантильности, но тут зазвонил его телефон. Эвелина. Он тут же сменил тон на воркующий и удалился в туалет — единственное место, где еще оставалась иллюзия прежнего уюта, хотя туалетную бумагу Zewa Любовь тоже предусмотрительно забрала, оставив рулон сурового серого картона.
В пятницу утром Любовь Ивановна сдала ключи ошарашенному мужу и уехала к маме...
Зинаиде Степановне было семьдесят девять лет. Она обладала прямой спиной, громоподобным голосом и характером, отлитым из качественного чугуна. Проживала она в уютном котлованном поселке под городом, выращивала элитные сорта помидоров и каждый вечер смотрела политические ток-шоу, споря с ведущими так, что кот прятался под диван.
Когда Любовь Ивановна зашла в дом и изложила ситуацию, Зинаида Степановна даже лепить пельмени перестала.
— Значит, квартира его? — переспросила мать, и в ее глазах блеснул недобрый, почти юношеский задор. — И обои он клеил?
— Клеил, мам. В девяносто восьмом. До сих пор в углу отходят.
— Ну надо же, какой труженик. А я-то думала, он только кроссворды разгадывать умеет, — Зинаида Степановна вытерла руки от муки. — Эвелина, говоришь? С арфой? Хорошо. Дадим молодым насладиться медовым месяцем. Три дня им хватит. А во вторник, Любочка, мы поедем в город.
Зинаида Степановна позвонила своему племяннику, который работал в агентстве недвижимости. Ей нужен был самый пробивной, громкий и энергичный риелтор. И такой нашелся — Эдуард, молодой человек в дешевом, но блестящем костюме, способный продать песок в Сахаре.
Во вторник вечером в бывшей квартире Любови Ивановны царила романтика. Валерий и Эвелина сидели на кухне. Эвелина — дама неопределенного возраста, в льняном балахоне и с множеством деревянных бус на шее — жгла сушеную полынь, чтобы «очистить ауру от негатива бывшей жены». Воняло так, будто в квартире заживо сжигали старый веник. На плите в единственной кастрюле уныло варилась чечевица.
— Валерик, любовь моя, — томно вещала Эвелина, поправляя бусы. — Здесь, конечно, плохая энергетика. Но мы сделаем ремонт. Снесем эту стену, объединим с кухней, я поставлю здесь свой станок для ткачества...
В этот момент в замке провернулся ключ.
Дверь распахнулась. На пороге стояла Зинаида Степановна, опираясь на трость, которая в ее руках выглядела как скипетр. За ней возвышалась Любовь Ивановна с легкой, непроницаемой полуулыбкой. А следом ввалился Эдуард в сопровождении шумной семьи из пяти человек — потенциальных покупателей.
— Проходите, проходите, уважаемые! — звонко заголосил Эдуард, не обращая внимания на остолбеневшего в коридоре Валерия. — Обратите внимание на планировку! Трехкомнатная, окна на две стороны, санузел раздельный. Да, ремонт, конечно, бабушкин, но зато цена привлекательная!
Покупатели, двое взрослых и трое детей, тут же рассыпались по квартире, заглядывая во все углы.
Валерий побледнел, пошел красными пятнами и хрипло выдавил:
— Люба... Зинаида Степановна... Вы что творите?! Это моя квартира! Вызовите милицию! Это вторжение в частную собственность!
Зинаида Степановна неторопливо подошла к бывшему зятю. Она достала из необъятной дамской сумки пластиковую папку и извлекла оттуда хрустящий лист бумаги.
— Вторжение, говоришь? — голос тещи гулким эхом разнесся по коридору, перекрывая детский визг из спальни. — Вот выписка из Единого государственного реестра недвижимости. Собственник — Иванова Зинаида Степановна. То есть я. А ты, Валерка, здесь просто был прописан. Из милости.
— Как... как это? — Валерий начал хватать ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег. — Мы же в браке... Я же муж...
— Ты был мужем моей дочери, — отрезала Зинаида Степановна. — А квартиру эту я покупала на свои деньги. И оформила на себя. Ты, обалдуй, за тридцать лет ни копейки за коммуналку не заплатил. Твоя частная собственность, Валерик, это коллекция резиновых сапог на балконе и подшивка журнала «Наука и жизнь» за восемьдесят девятый год..
На шум из кухни выглянула Эвелина. Она держала в руке тлеющий пучок полыни.
— Валерий, что происходит? — нервно спросила она. — Кто эти люди с низкими вибрациями в нашем гнезде?
Зинаида Степановна смерила музу таким взглядом, что полынь в ее руке потухла сама собой.
— О, а это, видимо, та самая арфистка? Здравствуйте. Вибрации у нас обычные, законные. Я продаю квартиру. А вы, гражданочка, вместе с вашим Валериком, имеете ровно двадцать четыре часа, чтобы освободить мое помещение. Завтра придут рабочие сдирать линолеум.
Эвелина перевела ошарашенный взгляд на Валерия.
— Валера... Ты же сказал, что ты полноправный хозяин! Что у тебя элитная недвижимость! Ты же обещал мне студию для ткачества! Ты что, голодранец?!
— Эвелина, любовь моя, подожди, это какая-то ошибка! — забормотал Валерий, пытаясь схватить ее за руку. — Это юридическая фигня, мы пойдем в суд...
Но муза оказалась женщиной практичной. Осознав, что вместо светлой гостиной ей светит перспектива снимать комнатушку в хрущевке на окраине вместе со стареющим младшим научным сотрудником, она мгновенно утратила всю свою эзотерическую возвышенность.
— Я не могу находиться в этом хаосе! Твоя аура пробита, Валерий! Ты обманщик! — взвизгнула Эвелина. Она бросила полынь в кастрюлю с чечевицей, схватила свою льняную сумку с бусами и, даже не переодевшись, выскочила за дверь, чуть не сбив с ног риелтора Эдуарда.
Валерий остался стоять посреди коридора один, в своих вытянутых трениках. Его мир, такой надежный, уютный и бесплатный, рухнул в одночасье.
Любовь Ивановна смотрела на него без злорадства. Ей было просто немного смешно. Тридцать лет она тянула на себе этот чемодан без ручки, слушала его рассуждения о высоком, кормила, обстирывала, а стоило только щелкнуть тумблером реальности — и вся его значимость лопнула, как мыльный пузырь.
— Завтра в шесть вечера я приеду менять замки, Валера, — спокойно сказала она, глядя в его растерянные глаза. — Коробки я тебе оставила на балконе. Поторопись.
Квартиру Зинаида Степановна, конечно, продавать не стала. Эдуард получил щедрые комиссионные за спектакль, а фиктивные покупатели (друзья Эдуарда) ушли очень довольные.
Через неделю, когда из квартиры выветрился запах полыни и Валериных амбиций, Любовь Ивановна наняла бригаду строителей. Она решила сделать капитальный ремонт. Настоящий, светлый, с новыми полами и современной сантехникой. Без криво приклеенных плинтусов и подтекающих кранов.
Валерий звонил ей пару раз с незнакомых номеров. Жаловался на то, что Эвелина его заблокировала, что ему пришлось переехать в комнату в коммуналке к какому-то дальнему родственнику, и что «энергии Луны были в ретрограде», поэтому он оступился. Он предлагал начать все сначала, обещал сам выносить мусор.
Любовь Ивановна стояла посреди пустой квартиры и смотрела на каталог плитки. За окном сгущались сумерки. Телефон вибрировал — незнакомый номер. Она сбросила вызов и вдруг поняла: впервые за тридцать лет ей некого ждать к ужину. Никто не спросит, когда обед. Никто не займёт диван.
А ещё она поняла кое-что другое...
Продолжение уже доступно по ссылке для членов нашего клуба читателей. Читать 2 часть →