Расписание товарных составов она выучила за два дня. В час 43 через переезд проходил гружённый состав на Екатеринбург. 60 вагонов, скорость около 40 км в час. Не останавливается. Дуло шёл быстро, руки в карманах, воротник поднят. Обрез за пазухой, как всегда. Зоя двинулась ему навстречу по обочине.
Сгорбленная фигура в ватнике, шапке-ушанке, платок на лице. Бабка. Одна из сотен, бредущих по ночному Каменску от ларька до барака. Дуло не глянул в её сторону. Она поравнялась с ним в пяти метрах от рельсов. Вдалеке – гудок. Свет локомотива царапнул горизонт, выхватив из темноты заснеженное поле. Зоя развернулась. Один шаг, и она оказалась за спиной Дула. Он услышал. Начал оборачиваться, рука метнулась за пазуху. Но Зоя была быстрее. Не сильнее, а именно быстрее.
Удар ребром ладони по запястью. Обрез вылетел из пальцев, упал в снег. Дуло отпрянул, споткнулся о шпалу. Зоя толкнула. Обеими руками, всем весом. Он схватил её за рукав. Ватник треснул по шву. Они рухнули вместе. На щебень между рельсами, в грязный снег, пропитанный мазутом. Дуло перехватил ее горло. Пальцы сомкнулись, крепче, чем она ожидала. Он оказался сильнее, чем выглядел. Свет приближался. Земля дрожала. Гудок, оглушительный, рвущий воздух.
Зоя ударила его лбом в переносицу — хватка ослабла. Она вывернулась, откатилась с рельсов на насыпь. Дуло приподнялся на локте, зажимая разбитый нос, ослепленный светом. Зоя ударила ногой в грудь, от себя. Он упал навзничь между рельсами. Свет залил всё. Гудок. Она отвернулась. Не из милосердия, из расчёта. Просто не нужно было смотреть. Земля содрогнулась, лязг металла заглушил всё остальное. Зоя сидела на насыпи, прижав колени к груди и ждала, пока состав пройдёт. Четыре минуты. Когда последний скрылся за поворотом, на переезде осталась тишина, смятый снег и тёмное пятно на рельсах, которое позёмка начала заносить.
Она поднялась, подобрала обрез из сугроба, протерла, разрядила, бросила в канаву за сто метров от переезда. Ничего не должно указывать на присутствие другого человека. Несчастный случай, пьяный мужчина на путях. Каменск видел такое не раз. На обратном пути Зоя не чувствовала ни рук, ни мороза. Привыкнуть к убийству невозможно. Можно лишь научиться не останавливаться из-за того, что оно с тобой делает.
Легче не стало и не станет. Она знала это наверняка. В кармане ватника лежал Зенит и пачка фотографий, на одной из которых человек в дорогом пальто, передающий конверт убийце её мужа. Двое из четверых мертвы. Оставались Ржавый и Ферзь. Февраль пожирал Каменск морозами. Столбик термометра застрял на отметке минус 34 и не двигался третью неделю. Город вымерз до костей, трубы лопались в бараках, бездомные собаки замерзали у теплотрасс, а из живых существ на улице после 10 вечера оставались только вороны на проводах и Зоя Ремезова в темном ватнике, наблюдавшая за тем, как разваливается то, что осталось от бригады Ферзя.
Рустам Галиахметов, Ржавый, разваливался быстрее остальных. После гибели Дула он перестал выходить из дома днем. Сидел в однокомнатной квартире на первом этаже общежития бывшего трубопрокатного, пил паленую водку из пластиковых бутылок, курил одну за другой и разговаривал сам с собой. Зоя слышала его бормотание через приоткрытую форточку, притаившись за мусорными баками во дворе, обрывки фраз, перемежавшиеся хриплой бранью. Он повторял одно имя. Ферзь. Записка, подброшенная в почтовый ящик два месяца назад, въелась в мозг бывшего боксера глубже любого хука. Ржавый был уверен: Ферзь избавляется от своих. Кнут – первый. Дуло – второй. Следующий – он сам. Логика смертельно напуганного человека работала безотказно. Если все умирают, а босс жив, значит, босс и убивает. Ферзь, в свою очередь, ощущал эту паранойю и злился. Зоя перехватывала их разговоры урывками, через стены, через щели, по обрывкам фраз, долетавших из девятки Ферзя, когда тот подъезжал к общежитию.
— Рустам, хорош пить! Работа стоит!
— Какая работа? Кнут помер! Семён ттоже! Я следующий!
— Ты спятил!
— Может и спятил, а может, нет!
Ферзь уехал, хлопнув дверью так, что с козырька подъезда посыпался снег. Ржавый смотрел вслед из окна. Зоя видела его силуэт за грязным стеклом. Массивный, покачивающийся, с бутылкой в руке. Человек-гора, который некогда гнул арматуру голыми ладонями, превращался в загнанного зверя. Страх делал его непредсказуемым. Страх же делал его уязвимым. Зоя выжидала. Она похудела за эти месяцы. Скулы заострились, под глазами залегли тёмные круги, кожа на руках потрескалась от мороза. Седая прядь появилась над левым виском. Раньше её не было. По ночам снились одни и те же кадры. Стул, кухня, арматура в чужих руках. Она просыпалась без крика, без пота, просто открывала глаза и лежала, глядя в потолок, пока стук сердца не выровняется.
Четверг. 12 февраля. День, которого Зоя ждала. По четвергам Ржавый ездил на кладбище. К матери. Зоя узнала об этом еще в первые недели слежки. Единственный ритуал, который палач бригады соблюдал неукоснительно. Могила Фаины Галиахметовой стояла на городском погосте, в дальнем углу, за покосившимися крестами и заросшими оградами. Ржавый приезжал к трем часам, садился на скамейку у могилы, ставил на гранитную плиту стакан водки и разговаривал.
С мертвой матерью он был другим, тихий, сутулый, с мокрым лицом. Раньше он приходил без оружия, Зоя проверяла дважды. Но после гибели Дула все изменилось. Вместо обычной поездки на кладбище Ржавый заперся дома и не вышел. Ни в четверг, ни в пятницу, ни в субботу. Забаррикадировался. Зоя видела сдвинутый к двери комод через щель в шторах, пил, не просыхая. Ферзь приезжал дважды, стучал, орал, угрожал. Ржавый не открывал. Связь между ними оборвалась окончательно. Зоя поняла, ждать больше нечего. Ржавый не выйдет сам, его нужно выманить.
В понедельник, 16 февраля, она оставила на подоконнике его квартиры, с внешней стороны, первый этаж, сложенный в четверо листок бумаги. Прижала камнем, чтобы не сдуло. Текст, три строки, печатными буквами: «Ферзь нанял екатеринбургских. Они уже в городе. Сегодня ночью придут к тебе. Беги. Друг».
Ржавый нашел записку в полшестого вечера, когда раздвинул шторы проветрить. Зоя наблюдала с чердака соседнего барака через бинокль, снятый неделей раньше с охотника на рынке. Прочитал. Скомкал. Развернул. Прочитал снова. Выглянул во двор, лихорадочно отдернув голову влево-вправо. Потом исчез.
Через 20 минут он вышел, в куртке, вязаной шапке, с рюкзаком на плече. Глаза бегали. Шел быстро, почти бежал, по тротуару, через двор, к промзоне. Зоя спустилась с чердака и двинулась следом. Держалась на расстоянии 150 метров. В промзоне Ржавый ориентировался хуже, чем Кнут. Мотался между цехами, несколько раз останавливался, прислушивался. Он направлялся к товарной станции, единственному месту, откуда еще можно было сесть на поезд без документов.
Зоя срезала путь через знакомую территорию. Гаражи, забор с дырою третьего столба, проход между складами. Вышла на параллельную улицу, обогнала его на два квартала. Встала у поворота к станции и дала себя увидеть. Не случайно, намеренно. Фонарь на углу высветил её силуэт. Невысокая фигура в ватнике, неподвижная. Лицо закрыто шарфом. Ржавый остановился. Двадцать метров между ними. Она видела, как он напрягся. Плечи поднялись, спина выпрямилась, руки сжались в кулаки. Старый рефлекс боксёра. Стойка. Потом он узнал. Не лицо, фигуру. Женщина. Та самая, о которой бормотал Дуло перед смертью.
— Ты... — выдохнул он.
Зоя развернулась и побежала. Не к станции, вглубь промзоны, к мертвым корпусам алюминиевого. Ржавый рванул за ней. Его шаги, тяжелые гуки, ломали наст, как канонада. Он ревел на бегу. Ни слова, а звериный рык, утробный, захлебывающийся злобой. Зоя не оглядывалась. Она знала маршрут наизусть. Каждый поворот, каждый забор, каждую дыру в ограждении. Три недели назад она прошла этот путь 14 раз, засекая время, замеряя расстояние, проверяя каждую доску и каждый лист кровли. Через гаражный проезд, вдоль стены транспортного цеха, забор из рифленого железа с отогнутым углом, во двор литейного корпуса.
Литейный. Трехэтажная коробка из бетона и кирпича с провалившимися перекрытиями. Пожарная лестница на торце. Ржавая, шаткая, но державшая. Зоя взлетела по ней, не задумываясь. Руки хватались за обмерзшие прутья, ноги находили перекладины в темноте. Третий этаж. Крыша. Ржавый полез следом. Лестница застонала под его весом. Один пролет. Второй. Третий. Перила скрипели, болты вылетали из стены с визгом, но он лез. Упрямо, тяжело, с хрипом, который был слышен на всю промзону. Крыша литейного цеха, плоская, покрытая рубероидом и битумной заливкой. Когда-то. Теперь дырявая, как решето. Снег забил провалы, создавая обманчивую иллюзию ровной поверхности.
Зоя знала, где безопасно ступать. Она выучила это. Прошла по левому краю, вдоль бетонного парапета, где перекрытие опиралось на несущую стену. Здесь держала. В центре нет. Ржавый выбрался на крышу и замер, тяжело дыша. Зоя стояла в 20 шагах у дальнего края. Между ними ровное белое пространство. Он двинулся. Прямо. По центру. Первый шаг – хруст. Второй треск. Длинный, протяжный, как стон раненого дерева. Ржавый замедлился. Посмотрел вниз. Снег под ногами просел, обнажив черный провал в рубероиде. Он шагнул вбок. Третий шаг. Кровля лопнула с оглушительным грохотом. Листы рубероида, доски-обрешетки, куски утеплителя обрушились вниз, увлекая за собой 130 килограммов живого веса. Ржавый провалился. Не целиком. Его правая рука успела ухватиться за стальную балку, торчащую из перекрытия. Она выдержала. Он повис. Ноги в пустоте, левая рука болтается, правая сжимает ржавый двутавр. Под ним девять метров темноты и бетонный пол цеха, заваленный обломками.
Зоя подошла к краю провала. Встала на колени, заглянула вниз. Их глаза встретились. Ржавый смотрел снизу вверх. Лицо багровое от натуги. Вены на шее вздулись, изо рта вырывался пар. Она видела его руку на балке. Пальцы белые, вжатые в металл. Костяшки содраны до мяса. Промёрзший двутавр обжигал кожу.
— Помоги! – прохрипел он.
Зоя молчала.
— Я сорвусь! Помоги!
Она смотрела на эту руку, на эти пальцы. Те самые, что сжимали арматурный прут в ту ночь. Те самые, что нанесли удар, оборвавший жизнь Мирона.
— Мой муж тоже просил, — произнесла Зоя негромко.
Ржавый дернулся. Узнал. Не лицо. Голос. Или слово муж. Или все сразу. Его зрачки расширились.
— Ты... та самая... швея, — договорила она.
Тишина. Ветер свистел в провале, раскачивая обломки. Балка скрипела. Ржавый попытался подтянуться, мышцы на предплечье вздулись, тело дернулось вверх на 10 сантиметров и соскользнуло обратно. Металл был скользким от изморози. Второй рывок. Слабее. Пальцы разъезжались. Он хватал воздух ртом, глядя вверх, на серое небо, на силуэт женщины на краю, на облачка пара из собственного горла.
Зоя не двигалась, не помогала, не толкала. Просто стояла и смотрела, как его хватка слабеет, палец за пальцем, сантиметр за сантиметром. Безымянный соскользнул первым, потом мизинец. Ржавый взвыл, коротко, с присвистом, как раненый бык. Три пальца. Два. Он посмотрел ей в глаза. В последний раз. В его взгляде не было мольбы. Был страх. Животный, первобытный, голый. Пальцы разжались. Тело исчезло в темноте. Глухой удар. Потом тишина.
Зоя поднялась. Колени ныли. Ушибла при беге о край забора. Рёбра болели слева, задела перекладину лестницы. Мелочи. Она отступила от провала, прошла обратно по парапету, спустилась по пожарной лестнице. На земле постояла минуту, прислонившись спиной к стене цеха. Кирпич был ледяным, шершавым. Он холодил лопатки сквозь ватник. Зоя закрыла глаза. Ничего. Снова ничего. Ни облегчения, ни отвращения, ни торжества. Только гулкая, выстуженная пустота и усталость, которая с каждым разом становилась тяжелее.
Она открыла глаза и пошла прочь. Следы на снегу. Два комплекта. На крышу. Один обратно. Утром пойдет снег. Он здесь всегда идет. Тело найдут нескоро. Литейный корпус стоял в самом глухом углу промзоны, куда не забредали даже бродячие собаки. Официальная версия напишется сама. Пьяный забрел на крышу, он провалился. Каменск привык к таким историям. В кармане ватника лежал Зенит с поцарапанной крышкой. На серебряном кольце, которое Зоя носила на цепочке под одеждой, камушек потускнел и стал почти неразличим. Трое из четверых. Оставался один — Ферзь.
Ферзь не стал ждать. Олег Ферзенко, выживший, последний, единственный, сделал то, чего Зоя не предусмотрела. Он позвонил в Екатеринбург. Ни ментам, ни следователям. Тем, кого на Урале назвали коротко и без фамилий: братва. Зоя узнала об этом через сутки после падения Ржавого, когда вернулась к гаражу на Северном массиве для очередного сеанса прослушки через вентиляционный короб, и обнаружила, что гараж пуст. Ни девятки, ни стула, ни пепельницы на столе. Ферзь съехал.
Она нашла его новое логово к вечеру, по следам протектора на свежем снегу, тянувшемся от северного массива к промбазе на южной окраине. Бывший склад ГСМ. Кирпичное здание за бетонным забором, ворота на электроприводе, два окна с решетками. Рядом пять машин: четыре восьмерки с екатеринбургскими номерами и черная Волга с тонировкой.
Зоя лежала на крыше соседнего ангара, вжимая животом в промерзший рубероид и считала головы через бинокль. Пятеро. Молодые, коротко стриженные, в кожаных куртках поверх спортивных костюмов. У двоих под полой угадывались кобуры. Третий держал помповое ружье, не скрываясь, перекладывал из руки в руку, как игрушку. Ферзь стоял среди них. Ниже всех ростом, но с осанкой человека, который платит. Он раздавал указания. Зоя не слышала слов. Далеко. Но видела жесты. Рука описывала круг, потом тыкала в разные стороны. Разбивал город на сектора. Облава.
Ребро слева отзывалось при каждом вдохе. Тупая, ноющая боль, которую она заработала на лестнице литейного цеха. Не перелом. Трещина. Зоя определила это сама, ощупав бок в первую ночь. Ребра не смещены, дыхание не хрипит, значит легкое цело. Но каждое резкое движение простреливало от подмышки до поясницы. Она стянула грудную клетку полосой ткани, оторванной от простыни. Импровизированный бандаж, который держал ребра на месте и позволял двигаться. Больно, но терпимо.
Следующие три дня превратились в партию, где Зоя впервые играла черными. Екатеринбургские прочесывали Каменск квадрат за квадратом. Действовали грамотно, парами, с рацией, перекрывая выходы из промзоны. Заглядывали в заброшенные бараки, подвалы, чердаки. Расспрашивали местных, небрежно, с деньгами. Не видели женщину, худую, со шрамами. Может, живет где-то одна...
Каменск молчал. Не из солидарности с Зоей, а из привычки. Здесь не разговаривали с чужими. Но кольцо сжималось. Зоя меняла укрытия каждые шесть часов. Чердак школы на Первомайской. Подвал расселенного дома на Мира. Заброшенная котельная у железнодорожной насыпи. Она двигалась только в сумерках и перед рассветом, когда видимость падала до минимума. Спала урывками по 20 минут, прислонившись к стене с распарывателем в кулаке. Еда кончилась на второй день. Зоя нашла в котельной мерзлую банку тушенки, забытую кем-то из бродяг. Вскрыла ножом, съела ледяное крошево, не чувствуя вкуса. Организм требовал тепла и покоя. Она не давала ему ни того, ни другого.
На четвертый день удача отвернулась. Зоя ночевала в бараке на окраине. Двухэтажное деревянное строение с заколоченными окнами, давно расселенное, пахнущее гнилью и мышами. Выбрала его потому, что барак стоял на отшибе между оврагом и заросшим пустырём. Подойти незамеченным казалось невозможным. Она ошиблась. Её выдал дым.
Зоя развела крохотный огонь в жестяном ведре. Обогреть руки хотя бы на 10 минут. Хотя бы пальцы. Потому что пальцы уже не гнулись. А без пальцев она не могла держать нож. Тонкая струйка дыма просочилась через щель в крыше. Один из екатеринбургских заметил её с дороги. Он проезжал мимо на восьмёрке, возвращаясь с ночного объезда. Остановился, пригляделся, вызвал остальных по рации. Зоя услышала моторы за восемь минут до того, как они подъехали. Три машины. Фары выключены. Хлопнули дверцы. Приглушенные голоса. Хруст снега под подошвами. Лязг передернутого затвора.
Она метнулась к окну. Задний фасад, второй этаж. Во дворе двое. Обходят барак с флангов. У парадного входа еще двое. Пятый где-то рядом. Она не видела, но чувствовала. Контролирует дорогу отступления. Западня. Зоя отшвырнула ведро с углями, вдавила огонь каблуком. Темнота. Боль в ребре полоснула при резком движении. Она сжала зубы, перехватила дыхание. Внизу загрохотало. Выбивали дверь первого этажа. Доски затрещали, петли лопнули. Топот на лестнице.
Зоя не побежала наверх, побежала вниз. Не через лестницу, а через пролом в полу, который она обнаружила еще при заселении. Дыра в углу комнаты, где сгнили доски, ведущая в подвал. Прыгнула. Приземлилась на груду битого кирпича. Ребро взорвалось болью, в глазах потемнело. Она сцепила зубы и рванула через подвал к дальней стене. Там люк. Чугунная крышка, заржавевшая, но не заваренная. Зоя дёрнула. Не подалась. Дёрнула снова, двумя руками, упершись ногами в кирпичную кладку. Чугун скрипнул и сдвинулся. Наверху — крики, топот. Луч фонаря мазнул по потолку подвала. Кто-то нашёл пролом.
— Внизу! Она здесь!
Зоя сдвинула крышку, нырнула в отверстие. Канализационный коллектор. Бетонная труба диаметром чуть больше полуметра, забитая льдом и грязью. Она ползла на локтях, прижимаясь грудью к мерзлой жиже. Вонь. Аммиак, гниль, застоявшаяся вода забивала легкие. Бандаж на ребрах пропитался влагой и перестал держать. Каждый метр давался как десять. За спиной лязг чугуна. Кто-то полез следом. Но Екатеринбургские были шире в плечах. Труба не пускала. Она слышала ругань, грохот. Пытались расширить проход. Не успеют.
Зоя ползла. Коллектор тянулся под улицей. 200 метров. 300. Она считала по стыкам бетонных колец каждый стык примерно 2 метра. Руки онемели. Колени содрались сквозь ткань штанов. Впереди свет. Тусклый, серый, но свет. Выход. Труба обрывалась у берега реки Каменки, мелкой, извилистой речки, промёрзшей до дна в январе, но в конце февраля уже начавшей подтаивать у берегов. Зоя выползла из трубы и рухнула на заледеневший склон. Берег крутой, глинистый и покрытый коркой наста. Внизу вода. Чёрная, густая, дымящаяся паром на морозе. Каменка в этом месте не замёрзла. Тёплые стоки из котельной на промышленной держали полынью.
За спиной далёкий крик. Нашли выход коллектора. Едут в объезд. Три минуты, может, пять. Зоя сползла по склону и вошла в воду. Холод ударил мгновенно. Не обжег, а парализовал. Ноги свело. Легкие жались в кулак. Она перестала чувствовать тело ниже пояса за первые десять секунд. Течение подхватило её, медленное, тягучее, и понесло вдоль берега. Она гребла одной рукой, второй прижимая к себе ватник, в кармане которого лежало всё. Зенит, фотографии, распарыватель. Голова уходила под воду. Она выныривала, хватала воздух, погружалась снова. Мир сузился до одного действия — грести. Не думать, не считать, грести.
Через минуту она перестала чувствовать руки, через две перестала понимать, где верх, где низ. Река несла ее мимо берегов, мимо кустов, мимо бетонных плит, торчащих из грунта. Течение вынесло Зою к отмели, песчаной косе, заваленной мусором и обломками досок. Она зацепилась за ветку ивы, торчащую из воды, и подтянулась. Руки не слушались, она тащила тело зубами, ногтями, животом. Выползла на берег, легла лицом в снег. Грудная клетка ходила ходуном. Короткие рваные вдохи, от которых ребро стреляло так, что перед глазами плыли белые точки. Одежда облепила тело ледяным панцирем. Волосы смерзлись, кожа посинела.
Она лежала и слушала. Тишина. Ни моторов, ни криков, ни шагов. Река унесла ее на полкилометра. Достаточно, чтобы оторваться. Недостаточно, чтобы выжить. Зоя знала, при такой температуре мокрая одежда убьет за 30 минут. Нужно двигаться. Она поднялась на четвереньки, потом на ноги. Покачнулась. Мир кренился, плыл, двоился. Берег уходил из-под ног. Она шагнула. Ещё раз. Ещё. Двести метров до ближайшей теплотрассы. Бетонный короб, из щелей которого валил пар. Карманы. Зенит цел. Фотографии размокли по краям, но изображение читается. Распарыватель на месте. Серебряное кольцо на цепочке. Холодное, скользкое, но на шее.
Она сидела у теплотрассы и смотрела на серое небо. Облака ползли низко, почти задевая трубы мёртвых заводов. Где-то вдалеке гудел маневровый тепловоз. Зоя прислушалась к себе. К тому, что осталось внутри после трёх месяцев охоты, трёх смертей, ледяной воды и чугунной трубы. Страха не было. Жалости к себе тоже. Было другое — ясность. Холодная, звенящая, как натянутая струна. Ферзь привёз армию, потому что боится. Он не знает, кто его враг, но чувствует — враг близко. Пока приезжие прочесывают пустые бараки, сам Ферзь сидит на промбазе за бетонным забором и ждёт. Ждёт, когда ему принесут голову призрака. Но призрак жив. Измотан, продрогший до костей, с треснувшим ребром и синими губами, но жив. И у призрака осталось одно преимущество. Ферзь не знает, что охотник — женщина. Та самая швея, вдова пожарного. Дуло говорил ему — баба. Ферзь не поверил.
Зоя встала. Ноги держали. Ребро ныло, но дышать получалось. Она посмотрела в сторону промбазы. Где-то там, за крышами, за трубами, за ржавыми заборами, сидел последний из четверых. Ждать больше нельзя. Каждый час – это новый риск обнаружения. Каждая ночь в чужом подвале – это шанс, что Екатеринбургские найдут её раньше, чем она найдёт Ферзя. Зоя сунула руку в карман, нащупала холодный корпус Зенита. Камера Мирона. Она вспомнила его слова за кухонным столом. Спокойные, уверенные слова честного человека, верившего, что правда защищает. Правда, не защитила. Но она еще может отомстить. Сегодня ночью.
Зоя двинулась вдоль теплотрассы. Прочь от реки, прочь от патрулей, к единственному месту в Каменске, где Ферзь окажется один. Приманку нужно было забросить быстро, пока Екатеринбургские рыскали по северным кварталам, пока Ферзь сидел за бетонным забором промбазы и грыз ногти от злости. Зоя добралась до вагончика-сапожника, перекупщика с товарной станции, к шести вечера. Мокрая одежда успела подсохнуть у теплотрассы, но тело еще трясло мелкой дрожью, и пальцы слушались через раз. Сапожник торговал всем – медью, алюминием, слухами. За 50 рублей и бутылку он готов был передать кому угодно и что угодно. Зоя скользнула к вагончику со стороны путей, постучала условным стуком, два коротких, один длинный, который подсмотрела у покойного Кнута месяцами раньше. Сапожник открыл, щурясь в темноту. Увидел незнакомую женщину в грязном ватнике.
— Чего надо?
— Передай Ферзю, — голос Зои звучал ровно, хрипловато от холода, но без дрожи. — На трубопрокатном тоннель под четвертым цехом, нашли тайник. Ящик с советскими слитками, золото, гохрановское клеймо. Кто первый придет, того и добыча.
Сапожник облизнул губы. Зоя видела, как зажглись его глаза, масляным, жадным блеском, который она наблюдала у десятков вербуемых агентов в прошлой жизни.
— А ты откуда знаешь?
— Работала на заводе. Нашла случайно. Мне не унести. Нужен человек с транспортом. 30% мне.
Она развернулась и ушла раньше, чем сапожник успел задать второй вопрос. Ей не нужен был его ответ. Ей нужна была его жадность и жадность того, кому он позвонит через 10 минут. Ферзь получил звонок в 7.12. Зоя к этому времени уже была на трубопрокатном. Территория завода встретила ее знакомым лязгом ветра в пустых переплетах цехов и запахом ржавого железа, который въелся в каждый кирпич за годы запустения.
Четвертый цех – приземистый корпус с обвалившейся кровлей на дальнем конце промзоны. Вход в тоннель прятался за трансформаторной будкой. Железная дверь без замка, лестница вниз, три пролета в глухую черноту. Зоя спустилась, нащупывая ступени подошвами. Воздух загустел – сырой, минеральный, с привкусом мела и старой звездочки. Стены покрывал белесый налет, потолочные трубы стонали от перепада температур.
Тоннель тянулся на 80 метров и упирался в глухую стену. Тупик. Идеальное место для засады. Ящик она соорудила из досок, найденных в соседнем цехе. Грубый, но убедительный при свете фонаря. Уложила внутрь Зенит, камеру мужа. Рядом листок из школьной тетради, исписанный аккуратным почерком. Ты пришел за золотом, Мирон пришел за правдой. Разница в том, что он был храбрее тебя. Потом выбрала позицию. Техническая ниша в стене. Неглубокая, но в кромешной тьме, достаточная, чтобы исчезнуть. Вжалась спиной в бетон, выровняла дыхание. Распарыватель в правой ладони. 4 сантиметра изогнутой стали. Достаточно. Ждала. Считала удары пульса.
На двух тысячах звук. Скрежет двери наверху. Осторожные шаги по металлическим ступеням. Ферзь спускался один. Зоя поняла это по ритму. Одна пара ног – размеренный шаг человека, который привык входить в тёмные помещения с оружием на готове. Луч фонаря прорезал коридор. Ферзь двигался грамотно, вдоль стены, проверяя каждую нишу перед тем, как её миновать. В правой руке ТТ, в левой – фонарь, отставленный в сторону от тела. Зоя стояла в третьей нише по счёту. Первую он осветил и прошёл. Вторую – тоже. Луч скользнул по краю её укрытия, задержался на мгновение у стены в полуметре от плеча и ушёл дальше. Она задержала дыхание. Восемь секунд. Шаги удалились. Запах табачного дыма и кожи, и тот растворился в сырости.
Ферзь дошёл до ящика. Зоя слышала, как он остановился. Луч замер. Жёлтое пятно на потолке перестало двигаться. Скрип дерева. Пауза. Долгая, тягучая, как капля смолы. Он увидел камеру. Прочёл записку. Кулак ударил по доскам. Сухой треск в замкнутом пространстве. Зоя выскользнула из ниши. Восемь шагов до его спины. Семь. Шесть. Ферзь развернулся. Не услышал, учуял. Инстинкт, выкованный двумя сроками и афганскими конвоями. Выстрел. Грохот в бетонной трубе ударил по ушам, как кувалда. Пуля прошла левее, впилась в стену, рикошетом взвизгнула по потолочной трубе и ушла в темноту. Бетонная крошка брызнула Зое в лицо.
Она метнулась вправо, к противоположной стене. Второй выстрел, ближе, горячий ветер царапнул скулу. Ферзь стрелял уверенно, но вслепую. Фонарь при развороте вылетел из руки и покатился по полу, бросая рваные тени. Третий. Искры высеклись из вентиляционного короба в полуметре от виска. Четвертый. Рикошет метнулся по тоннелю, и Зоя ощутила тупой толчок в левое предплечье. Не острую боль, именно толчок, словно кто-то ткнул пальцем. Задело по касательной. Потом будет больно, но не сейчас.
Она нырнула за выступ в вентиляционной шахты. Фонарь катился по полу, луч метался от стены к стене, выхватывая то ботинки Ферзя, то мокрый бетон, то облако конденсата от дыхания. Зоя подобрала с пола обрезок арматуры. Мокрый, шершавый от окалины, длиной в локоть. Перехватила распарыватель в левую, арматуру в правую. Ферзь двинулся к ней. Пятый выстрел ушел в пустоту. Он терял ориентацию в темноте, стрелял на движение теней. Зоя швырнула арматуру. Не в него, а в фонарь на полу. Удар. Стекло лопнуло. Темнота. Абсолютная. Плотная. Осязаемая. Шестой выстрел. Последний в обойме. Сухой щелчок затвора. Пусто.
Зоя считала. Восемь патронов в магазине ТТ, один в стволе. Девять. Он отстрелял шесть. Оставалось три, но шестой звучал иначе, с металлическим лязгом отскочившего затвора. Значит, магазин пуст. Он мог блефовать, мог перезарядить. Зоя не стала ждать. Шагнула вперед, бесшумно, перекатом с пятки, как учили, как вбили в тело сотнями часов ночных выходов на Кавказе. Нащупала ногой фонарь, раздавленный, негодный. Ещё шаг. Она слышала его дыхание, тяжёлое, загнанное, и щелчок ножа. Охотничий, тот самый, с роговой рукоятью.
Ферзь перешёл на ближний бой. Он бросился первым, на звук, на дыхание, врезался плечом, сшиб с ног. Они покатились по мокрому бетону, клубком сцепившись. Его рука нашла её горло, сдавила. Зоя ударила распарывателем. Вслепую, наугад. Лезвие чиркнуло по кожаной куртке, соскользнуло. Он навалился сверху, прижал к полу. Колено вдавилось в треснутое ребро. Вспышка боли ослепила, выбила воздух. Пальцы на горле сжимались. Жёсткие, привычные к насилию.
Зоя хватала ртом воздух и не могла вдохнуть. Рот наполнился медным привкусом. В висках стучало. Края сознания расплывались. Она нащупала левой рукой пол, скользкий ледяной бетон, лужа, осколки фонаря. И дальше что-то продолговатое, тяжелое, ржавое. Обрезок трубы или арматура, неважно. Пальцы сомкнулись. Зоя ударила в колено со всей силой, которая осталась в обескровленной левой руке. Хруст.
Ферзь взвыл. Хватка разжалась. Зоя перекатилась в сторону, хватая воздух. Жадно, со свистом, как утопленник, вынырнувший на поверхность. Ферзь скреб пальцами по бетону, пытаясь подняться. Нога не держала. Он заваливался на бок, скулил сквозь сцепленные зубы. Зоя встала. Покачнулась. Подняла арматуру. Подошла. Он лежал на спине, прижимая руку к разбитому колену. Его дыхание, сиплое, рваное, заполняло тоннель. Зоя различала в темноте только контур, голову, плечи, согнутую ногу.
— Кто ты? – прохрипел он. Голос не командирский, не жесткий. Голос человека, который впервые за долгие годы осознал: он проиграл.
Зоя наклонилась. Близко. Так, чтобы он ощутил ее выдох.
— Я жена пожарного.
Тишина. Одна секунда. Он узнал. Она увидела, как расширились белки его глаз. Единственное, что различалось в темноте. Арматура опустилась. Потом тишина. Абсолютная. Мертвая. Зоя стояла в промёрзшем тоннеле под трубопрокатным заводом и слушала, как затихает эхо последнего удара.
Она опустилась на колени рядом с телом. Положила арматуру на пол. Распарыватель тоже. Руки повисли вдоль бёдер. Ладони в ссадинах, с содранной кожей на костяшках. Серебряное кольцо на цепочке выскользнуло из-под ворота. Она жала его в кулаке, прижала к губам. Камушка уже не было. Стерся. Осталась только гладкая серебряная полоска.
Впервые за эти месяцы из горла Зои вырвался звук: не крик, не рыдание. Тихий, хриплый стон, от которого задрожали стены тоннеля. Или ей так показалось. Она позволила себе минуту. Ровно одну. Потом встала. Вытерла лицо рукавом. Подняла Зенит из ящика. Он лежал рядом с телом. Целый, с треснувшим объективом, с царапиной на крышке. Последнее, что осталось от Мирона. Убрала камеру в карман ватника, записку оставила. Поднялась по лестнице, медленно, хромая, придерживая левый бок.
Наверху март, ночь, минус шестнадцать. Небо ясное, звёзды крупные, впервые за всю зиму. Каменск молчал. Где-то на южной окраине гудели моторы екатеринбургских, прочесывали пустые бараки, искали призрака. Призрак стоял у трансформаторной будки и смотрел на звёзды. Потом двинулся прочь, вдоль забора, через пролом, мимо спящих цехов. К утру она будет далеко. Тело Ферзя найдут через несколько дней или недель. Промёрзший тоннель, мужчина на бетонном полу, рядом старый фотоаппарат и записка. И один след в пыли. Маленький. Женский. 37-й размер.
Апрель пришел в Каменск с грязной водой. Снег оседал, обнажая то, что зима прятала месяцами. Мусор, битое стекло, ржавые остовы машин, вмерзшие в обочины. С крыш текло. Монотонная капель стучала по жестяным козырькам подъездов, по лужам, по бетонным плитам тротуаров, и этот стук был единственной музыкой города, который привык молчать.
Зоя добралась до Перми на третьи сутки после тоннеля. Ехала перекладными. Сначала товарняк до разъезда, потом попутный КамАЗ до Кунгура, оттуда рейсовый автобус. Левое предплечье, задетое рикошетом, она перевязала сама. Промыла водкой, стянула бинтом из аптечки, найденной в кабине грузовика, пока водитель спал на заправке. Ребро ныло, но дышала она ровнее, чем неделю назад. Тело приходило в себя быстрее, чем то, что было внутри.
Тетка Нина открыла дверь и отшатнулась. Зоя поймала своё отражение в зеркале прихожей, мельком, на долю секунды, и поняла отчего. На неё смотрела незнакомка. Впалые щёки, обтянутые кожей цвета пепла. Седина, уже не прядь, а широкая полоса от виска к затылку. Глаза запали. Под ними тёмные провалы, будто кто-то вдавил пальцы в мягкую глину и забыл убрать. Губы потрескались и кровоточили в уголках. Тридцать три года. Выглядела на пятьдесят.
— Господи, Зоя! — выдохнула Нина.
— Тая! — произнесла Зоя хрипло. Голос не слушался. Связки, сорванные сырым воздухом коллекторов и ледяной водой Каменки, звучали как чужие. — Тая где?
Дочь сидела в дальней комнате за столом, заваленным цветными карандашами и альбомными листами. Она рисовала. Зоя остановилась в дверном проеме и минуту стояла не двигаясь, глядя на узкие плечи дочери, на русый затылок, на тонкие пальцы, сжимавшие красный карандаш. Тая обернулась. Увидела мать. Не бросилась. Встала, подошла, уткнулась лицом в живот. Молча.
Зоя опустилась на корточки, обняла ее осторожно, бережно, как обнимает что-то настолько хрупкое, что от неловкого движения оно рассыплется. Тая пахла детским мылом и кашей. Этот запах ударил сильнее, чем любой рикошет. Зоя зажмурилась. Горло перехватило. Слёзы, первые за пять месяцев, потекли горячими дорожками по щекам, по растрескавшимся губам, по подбородку. Она плакала беззвучно, сжимая дочь, и чувствовала, как Тая гладит её по волосам. Маленькой ладошкой, неумело, повторяя жест, которым Зоя когда-то успокаивала её саму.
Они прожили в Перми три недели. Зоя спала по 14 часов в сутки. Организм, выжатый до последней капли, брал своё. Ела мало, но регулярно. Нина варила бульон, пекла лепёшки, молча ставила тарелки на стол и не задавала вопросов. Она смотрела на племянницу так, как смотрят на людей, вернувшихся с той стороны, с суеверным страхом и состраданием. Зоя не рассказывала. Нина не спрашивала.
Тая начала говорить на пятый день. Первое слово было «мама», второе – «дом». Она сказала его вечером, сидя на коленях у Зои перед телевизором, где шла какая-то передача про животных. Просто повернулась и спросила:
— Мама, а у нас будет дом?
Зоя погладила дочь по макушке.
— Будет.
На двенадцатый день Тая принесла рисунок: альбомный лист, разрисованный восковыми карандашами, яркими, толстыми, из набора, купленного Ниной на рынке. Дом. Жёлтые стены, красная крыша, два окна с занавесками. Перед домом три фигурки. Большая, с коричневыми волосами, средняя, с длинной косой, и маленькая между ними, с улыбкой в полвершка. Мама, Тая и папа. Папа улыбался.
Зоя долго смотрела на рисунок, потом прижала к груди, как прижимают боевую награду. Единственное доказательство того, что пережитое было не зря. Вечерами, когда Тая засыпала, Зоя работала. В ванной комнате Нины при запертой двери и тусклом свете 40-ваттной лампочки она занималась пленкой. Зенит хранил в себе нечто большее, чем память о Мироне. Кадры, сделанные Дулом, те самые, осенние, с проходной алюминиевого, отпечатались на негативах чётче, чем на торопливых любительских отпечатках из каменского фотоателье.
Зоя достала плёнку из камеры, проявила заново. Химикаты купила в фотомагазине на проспекте Ленина. Кюветы и увеличитель одолжила у соседа Нины, пенсионера-фотолюбителя, за бутылку коньяка и обещание вернуть через неделю. Красный свет фонаря заливал ванную. Зоя склонилась над кюветой с проявителем и смотрела, как из белизны фотобумаги медленно проступает лицо.
Семнадцатый кадр — человек в пальто. На любительском отпечатке из каменского ателье черты расплывались. Размытый профиль, пятно очков, намёк на залысину. Но негатив, обработанный аккуратно, с правильной экспозицией и свежими реактивами, дал то, чего не дала торопливая печать. Лицо. Чётко, конкретное. Мужчина лет 50. Массивные очки в металлической оправе. Не дешёвые, импортные, с тонкими дужками. Залысина, переходящая в аккуратно причёсанные седые виски, тяжёлый подбородок, губы сжаты, привычка человека, который отдаёт распоряжение и ждёт исполнения. На лацкане пальто – значок. Едва различимый. Герб города. Депутатский? Административный? Зоя не знала наверняка. Но знала другое. Этот человек стоял у проходной алюминиевого завода и передавал конверт с наличными главарю банды, которая через несколько недель убьёт её мужа. Не бандит. Не мелкий жулик. Функционер. Тот, кто сидит в кабинете, подписывает бумаги и решает, какому заводу умирать, а чьи карманы наполнять.
Зоя отпечатала три копии. Одну убрала в конверт, заклеила, спрятала в подкладку чемодана. Вторую в книгу на полке у Нины, между страницами Анны Карениной. Третью в карман куртки. Негатив завернула в фольгу и зашила в шов подкладки дорожной сумки. Руки швеи не разучились делать ровную строчку, хотя пальцы огрубели и дрожали при тонкой работе. Она сидела на краю ванны, держа влажный отпечаток под лампой и рассматривала лицо человека, который пока не знал, что его сфотографировали. Не знал, что пленка пережила пожар, допрос, четыре смерти и ледяную реку. Не знал, что женщина, которую его наемники считали мертвой, сейчас изучает каждую морщину на его лице, каждую складку на воротнике его дорогого пальто.
В начале мая Зоя собрала сумку. Немного одежды, документы, деньги, те, что заработала за три недели, подшивая соседкам Нины шторы и юбки. Немного, но на билет хватало. Фотография в кармане. Зенит в сумке. Распарыватель она выбросила в канаву с моста ночью, не оглядываясь. Он сделал своё дело. Тая стояла в коридоре, одетая в новое платье, зелёное, в белый горошек, которое Зоя шила ей за два вечера из отреза, купленного на рынке. Рядом маленький рюкзак с рисунками и плюшевым медведем, оставшимся от прошлой жизни. Нина утирала глаза кухонным полотенцем, подсовывая Зое свёрток с пирожками на дорогу.
— Куда вы? – спросила она наконец.
— В Екатеринбург, — ответила Зоя.
— Зачем?
Зоя застегнула куртку, посмотрела на тётку, долго, спокойно, тем взглядом, от которого Нина всегда отводила глаза.
— Узнать одно имя.
Вокзал. Пермь-2. Утренний поезд на Екатеринбург. Отправление в 8.40.
Перрон пах креозотом и мазутом, знакомая смесь, от которой першило в горле. Голуби сидели на проводах, нахохлившись от ветра. Зоя держала Таю за руку. Дочь шагала рядом, задирая голову на каждый проходящий состав. Она больше не молчала. Говорила мало, тихо, но говорила. И каждое её слово Зоя ловила, как ловят первые капли дождя после засухи.
Они сели в плацкартный вагон. Верхняя и нижняя полки, застиранное бельё, стук колёс. Тая прижалась к окну, глядя, как перрон уплывает назад. Зоя сидела напротив. В кармане куртки лежала фотография. Влажная ещё утром, а теперь сухая, с чуть загнувшимися уголками. Лицо мужчины в дорогом пальто. Значок на лацкане. Золотые часы. Конверт в руке. Она достала снимок, положила на столик, разгладила ладонью.
Тая покосилась.
— Это кто, мама?
Зоя помолчала.
— Человек, которого мне нужно найти.
— А потом?
— Потом поедем домой.
Тая кивнула и вернулась к окну. За стеклом мелькали березы, серые поля, полустанки с покосившимися заборами. Весна 98-го. Россия за окном выглядела так же, как Каменск: усталая, ободранная, живущая вопреки. Поезд набирал ход. Зоя убрала фотографию в карман, застегнула на пуговицу. Прислонилась виском к стенке вагона и закрыла глаза. Стук колес отсчитывал километры. Каждый дальше от города, где остались четыре безымянных могилы и одна, к которой она так и не пришла. Могила Мирона. Городское кладбище, дальний участок рядом с покосившимся забором. Зоя не была там ни разу за эти пять месяцев. Не могла. Знала, если придет, сломается. А ломаться было нельзя. Не сейчас.
Сейчас поезд шел на восток и в его грохоте Зоя расслышала то, что пульсировало внутри все эти месяцы: незавершенность. Четверо — это руки. Тот в пальто — голова. Руки отрублены, голова цела. Зоя открыла глаза, посмотрела на Таю. Дочь уснула у окна, подложив под щеку ладошку. Рот приоткрыт, ресницы подрагивают. На коленях рисунок: желтый дом, три человечка, папа улыбается.
Зоя смотрела на дочь и впервые за пять месяцев увидела ее просто как ребенка. Маленькую девочку, которая выросла из рукавов платья, пока мать ползала по канализационным трубам и считала чужие пульсы на морозе. Новая ссадина на коленке. Откуда? Когда? Зоя не знала. Её не было рядом. Пять месяцев она отдавала себя мести и не заметила, как от неё самой почти ничего не осталось.
Тая шевельнулась во сне, нахмурилась, потянулась рукой и нащупала мамино колено. Пальцы сжались крепко, не отпуская. Зоя достала фотографию из кармана. Лицо мужчины в дорогом пальто. Значок на лацкане. Конверт в руке. Пятый. Голова, от которой тянулись нити к четырем мертвым уже рукам. Она смотрела на это лицо и понимала: навыков хватит. Терпения хватит. Она найдет его, вычислит имя, подберет момент. Неделя. Может, месяц. И все это время Тая будет ждать. Снова. Опять без матери.
А потом. Шестой? У человека в пальто есть начальство. Цепочка уходит вверх, в кабинеты, которых она никогда не увидит. Можно рубить звенья бесконечно и однажды не вернуться, а Тая останется одна. Совсем. Мирон не просил об этом. Его последний взгляд, там, на кухне, говорил одно: «Забери Таю и уходи».
Зоя медленно разорвала снимок. Пополам. Еще раз. Еще. Открыла окно. В вагон ворвался ветер, пахнущий мокрой землей. Разжала пальцы. Клочки закрутила, разметала вдоль насыпи. Унесло. Она ждала, что внутри взорвется, что волчица взвоет, не отпустит. Не взорвалось. Стало тихо. Не пусто, как после каждого убийства, а именно тихо.
Негатив остался, зашитый в подкладку сумки ровной строчкой. Копия между страницами книги у тётки Нины. Зоя не уничтожила их. Правда принадлежала не ей. Она принадлежала Мирону. И когда-нибудь найдётся тот, кому можно её доверить. Ни бандиту, ни купленному участковому. Человеку, который поверит. Мирон верил, что такие люди есть. Зоя решила поверить тоже. Тая открыла глаза, посмотрела на мать сонно, мягко.
— Мама, мы скоро приедем.
— Скоро, спи.
— А у нас будет дом?
— Будет.
— С занавесками?
Зоя улыбнулась. Впервые за пять месяцев. Губы треснули от непривычного движения.
— С занавесками. Я сошью.
Тая закрыла глаза. Через минуту дыхание выровнялось. Она спала, держась за мамину руку. Серебряное кольцо на цепочке грело ключицу. Камушка не было, стёрся. Но кольцо держалось. Волчица не умерла. Она легла, закрыла глаза, потому что рядом спал волчонок, и его нужно было согреть.