Страна с четвёртыми запасами газа на планете. И двумя буханками хлеба в одни руки.
Это не антиутопия. Это Туркменистан — и именно здесь парадокс богатства и нищеты достиг своего абсурдного предела.
Я долго пыталась понять, как это вообще возможно. Недра, которые кормят Китай голубым топливом по крупнейшему в мире газопроводу. Нефтяные запасы, перед которыми меркнут многие державы. Аэропорт с ковровым орнаментом в Книге рекордов Гиннесса. Автобусные остановки с кондиционерами и плазменными телевизорами прямо на улице.
И — пустые полки. Очереди за мукой. Зарплата в 25 тысяч рублей. Запрет выезжать за границу до сорока лет.
Но потом поняла. Это не парадокс. Это система.
Ашхабад — один из самых белых городов на земле буквально. Здесь всё белое: мрамор фасадов, цвет автомобилей, строгий дресс-код. При предыдущем президенте Сапармурате Ниязове — он же Туркменбаши, «Отец всех туркмен» — белый цвет был возведён в культ чистоты и порядка. Водителей, осмелившихся купить машину другого цвета, штрафовали.
Столица сияет. Буквально.
Грандиозные мраморные дворцы, золотые статуи, фонтаны, идеально подстриженные газоны. Международный аэропорт в форме огромного орла — одного из символов туркменской государственности — вошёл в Книгу рекордов Гиннесса как крупнейший аэровокзальный комплекс, выполненный в форме птицы.
Вот только на этих проспектах почти никого нет.
Это не случайность. Жители Ашхабада давно вытеснены на окраины — в серые советские хрущёвки, которые прячутся за парадным фасадом столицы. Центр — для иностранных делегаций, для камер, для отчётности. Для людей — пригород.
Здесь важно понять одну вещь. Туркменистан — это не бедная страна, которой не повезло с ресурсами. Это богатая страна, где ресурсы работают на очень небольшую группу людей.
Доходы от продажи газа стекаются в Ашхабад. Ашхабад принадлежит семье Бердымухамедовых. Всё остальное существует параллельно — как другой мир.
Власть здесь наследственная, хотя официально это никто так не называет. В 2022 году президент Гурбангулы Бердымухамедов передал кресло своему сыну Сердару. Сам же остался во главе Совета старейшин и сохранил почётный титул «Покровитель нации» — то есть никуда не делся. Просто переместился чуть в сторону.
Рассказывают, что в период работы на посту главы Ахалского велаята Сердар запомнился подчинённым коротким управленческим словарём. «Шею сверну» — это была не метафора, это был стиль руководства. Приёмную для граждан он закрыл. Общаться с населением не видел необходимости.
Это зеркало всей системы.
Законы в стране вступают в силу раньше, чем о них узнаёт население. Новые правила спускаются сверху тихо — и люди обнаруживают, что что-то изменилось, уже столкнувшись с последствиями. Именно так исчезли бесплатные коммунальные услуги в 2019 году: просто однажды пришли квитанции.
До этого момента жизнь в Туркменистане выглядела вполне сносно по центральноазиатским меркам. Газ, вода, электричество — всё бесплатно. Бензин дешевле минеральной воды. Соль — государственная субсидия. Страна жила на газовой ренте, и часть этой ренты всё-таки доходила до людей.
Потом перестала.
С 2019 года коммуналка платная. Налоги растут. Найти работу всё сложнее — главный работодатель в стране это государство, а попасть на госслужбу без связей и взятки почти невозможно. Те, кому удалось устроиться в школу или больницу, живут в постоянном страхе увольнения. И параллельно — собирают хлопок в сезон, сдают деньги на «добровольные» нужды, участвуют в массовых мероприятиях по разнарядке.
Хлопок — отдельная история. Туркменистан входит в число крупнейших производителей хлопка в мире, и эта отрасль держится на принудительном труде. Учителя, врачи, государственные служащие каждую осень отправляются в поля. Отказаться нельзя.
А в магазинах — две буханки в одни руки.
Хлеб в Средней Азии — это не просто еда. Это ритуал, это гостеприимство, это основа стола от завтрака до ужина. Ограничение на покупку хлеба здесь воспринимается не как бытовая неудобность, а как что-то глубоко унизительное. Мука на рынках есть, но по ценам, которые съедают часть той самой мизерной зарплаты.
Официальный средний доход — около 1100 манатов, это примерно 25 тысяч рублей. При этом покупательная способность туркменского маната в реальности значительно ниже официального курса — существует параллельный чёрный рынок валюты, где доллар стоит в несколько раз дороже.
Уровень жизни туркмен, по оценкам независимых экономистов, втрое ниже российского.
Каждый четвёртый житель страны уже уехал.
Власти отреагировали логично: ввели запрет на выезд для граждан моложе сорока лет и для семей с маленькими детьми. Формально — забота о демографии. По существу — загон.
Это сравнение с Северной Кореей возникает не случайно. Туркменистан регулярно занимает нижние строчки международных индексов свободы прессы — в 2024 году организация «Репортёры без границ» поставила его на одно из последних мест в мире. Иностранные журналисты въезжают с большим трудом и под постоянным контролем. Интернет жёстко фильтруется.
Система здравоохранения — отдельная катастрофа.
В начале 2000-х годов при Туркменбаши закрылись сотни больниц за пределами Ашхабада. Медицинские институты были урезаны или ликвидированы. Сегодня на десять тысяч жителей приходится около 22 врачей — примерно вдвое меньше, чем в России. Современные клиники существуют только в столице, и доступ к ним для жителей регионов — отдельный квест.
Когда в стране фиксировались вспышки инфекционных болезней, власти порой выбирали радикальный способ борьбы с ними: просто объявляли, что никакой эпидемии нет. Статистика заболеваемости в Туркменистане по-прежнему остаётся закрытой.
Продолжительность жизни — 69,7 лет. В России — 74,6. В Узбекистане, у которого нет и десятой доли туркменских газовых запасов, — 74,7.
Это не цифры. Это приговор управленческой модели.
Образование пострадало не меньше. Школьное обучение сократили до девяти лет, университетское — до двух. Национальная академия наук была упразднена ещё при Туркменбаши. Советские библиотеки закрыли с лаконичным объяснением: всё равно никто не ходит.
Когда государство закрывает библиотеки, это не про экономию бюджета. Это про то, что думающее население неудобно.
Женщины в Туркменистане живут в отдельной системе ограничений. Несколько лет назад власти закрыли все частные салоны красоты, запретив маникюр и профессиональный макияж. Управлять автомобилем женщинам нельзя — находиться в машине разрешено только на заднем сиденье.
Формально страна светская. Фактически — строгий исламский уклад в сочетании с культом личности правящей семьи.
Сами туркмены делят страну на две части с усталой иронией: Ашхабад — и всё остальное. Столица — витрина, выстроенная для внешнего наблюдателя. Всё, что за ней — обычная среднеазиатская реальность, только без надежды уехать.
Вот в чём главный парадокс этой страны. Не в том, что у неё нет денег. Деньги есть — колоссальные. Парадокс в том, что богатство стало инструментом контроля, а не развития. Газовая рента позволила построить мраморный город-декорацию и содержать аппарат, который удерживает людей внутри.
Автобусные остановки с кондиционерами стоят на пустых проспектах. Хлеб продают по две штуки в руки. Из страны, где четвёртые газовые запасы мира, уехал каждый четвёртый.
Это не бедность. Это выбор тех, кто принимает решения.