Есть странная закономерность в том, как история обращается с сильными женщинами. Чем больше реальных достижений — тем богаче коллекция выдуманных пороков. Екатерина II в этом смысле абсолютный рекордсмен. За двести с лишним лет вокруг её имени выросла такая чаща мифов, что продраться к живому человеку за ними становится настоящим приключением.
Начнём с самого обидного.
Та самая песня. «Екатерина, ты была не права». Люберецкие ребята в своё время намертво вбили в головы нескольких поколений простую мысль: именно она продала Аляску. Миф живёт до сих пор — его воспроизводят в комментариях, в разговорах на кухне, иногда даже в школьных сочинениях.
Аляску продал Александр II. В 1867 году. В Вашингтоне госсекретарь США Уильям Сьюард и российский посланник барон Эдуард Стекль подписали договор о передаче русских владений в Америке — за 7,2 миллиона долларов золотом. Екатерина к тому моменту была мертва уже семьдесят один год.
Ирония в том, что именно она начала активное освоение этих земель. При ней туда шли экспедиции, строились фактории, закладывались основы русского присутствия на Аляске. В 1799 году, через три года после её кончины, туда отправился первый главный правитель Русской Америки Александр Баранов. То есть Екатерина Аляску не продала — она её, по сути, создала.
Откуда же взялся этот подлог в песне? Историки предполагают, что советская культура намеренно не хотела связывать слово «золотой» с периодом царского правления. Золотой век — только при советской власти, и точка. Переложить вину на императрицу было удобно.
Хотя, если честно, многие из тех, кто жил при Брежневе, именно его эпоху сегодня называют своим «золотым веком». История умеет шутить.
Теперь о мифах более пикантного свойства.
Западная Европа подарила миру не только Просвещение и готические соборы, но и жанр политической клеветы. Порнографические памфлеты на Екатерину расходились по Европе ещё при её жизни — их печатали во Франции, распространяли в Пруссии, обсуждали в великосветских салонах. Образ распутной русской царицы стал удобным политическим оружием.
Причина проста: Екатерина слишком насолила европейским монархам. Она ввела принцип вооружённого нейтралитета, фактически запретив европейским державам использовать нейтральные суда в своих войнах. Это ударило по торговле, по амбициям, по самолюбию. Надо было как-то ответить.
Фавориты у неё действительно были. И не один. Но вот что любопытно: большинство из них сделали блестящую карьеру именно потому, что оказались людьми незаурядными. Григорий Потёмкин присоединил Крым, основал Херсон, Николаев, Севастополь, выстроил Черноморский флот. Это не портрет развратницы — это портрет правительницы с исключительным чутьём на таланты.
Тот же приём — опорочить через постель — европейская политика использовала снова и снова. В 2015 году британские газеты написали об интимной связи премьер-министра Дэвида Кэмерона с головой мёртвой свиньи. Идея стара, как мир.
Следующий миф касается уже не морали, а крови.
Якобы Екатерина родила Павла не от мужа — императора Петра III, а от своего любовника Сергея Салтыкова. А значит, династия Романовых прервалась, и все последующие цари — самозванцы из незнатного рода.
Здесь всё запутанно, и Екатерина сама отчасти виновата в этой путанице. В своих «Записках» она рисовала Петра законченным инфантилом: мол, в супружеской постели он играл в оловянных солдатиков и оставался совершенно равнодушным к молодой жене. Это был политический ход — оправдать переворот, который она совершила, свергнув мужа.
Но современники рисовали другой портрет. Прусский посланник Аксель фон Мардефельд в своих донесениях описывал девятнадцатилетнего Петра как «любителя выпивки и любовных похождений». Его фаворитка Елизавета Воронцова на отсутствие мужского внимания тоже не жаловалась.
Сам Пётр своего отцовства никогда не отрицал. Он демонстративно признавал Павла сыном — в отличие от дочери Анны, к которой относился заметно холоднее. Видимо, что-то подозревал.
Александр III однажды поручил доверенному лицу разобраться в этом вопросе окончательно. Когда ему доложили, что с большой вероятностью отцом Павла был Салтыков, государь воскликнул: «Слава Богу, мы — русские!» Когда же позднее выяснилось, что всё-таки более вероятно отцовство Петра III, Александр с не меньшим воодушевлением произнёс: «Слава Богу, мы — законные!»
Анекдот, конечно. Но очень точный.
Окончательный ответ мог бы дать генетический анализ императорских останков. Но это пока остаётся вопросом открытым.
Перейдём к мифу о праздной жизни.
Почему-то образ царского двора в массовом воображении — это балы, фавориты, охота и бесконечные пиры. К Екатерине этот образ приклеился особенно прочно.
Реальность выглядела иначе.
Она вставала в пять утра. Если было прохладно — сама растапливала камин, заваривала кофе по-турецки и садилась работать, пока слуги ещё спали. До восьми утра — личная переписка. Екатерина состояла в активном эпистолярном диалоге с Вольтером, Дидро, д'Аламбером, с европейскими монархами. В промежутках — записи в дневнике, сказки, пьесы, либретто для придворных спектаклей.
В девять начинались государственные дела.
За тридцать четыре года на троне она позволила себе отойти от этого режима лишь в старости. Время подъёма сдвинулось на семь утра, появился послеобеденный сон и часы для внуков — Александра и Константина, воспитанием которых она занималась лично.
Спать ложилась не позже одиннадцати вечера.
Это расписание человека, который работал. Не царствовал в своё удовольствие — именно работал.
И наконец — самый живописный миф. О польском карлике.
После того как Екатерина поучаствовала в разделе Речи Посполитой — а Польша в конце XVIII века была поделена между Россией, Пруссией и Австрией и исчезла с карты Европы на сто с лишним лет — злость поляков на русскую императрицу была понятной и объяснимой.
Но народное воображение пошло дальше.
По легенде, Екатерина велела привезти во дворец польский трон и устроить из него... уборную. А в этом троне-клозете якобы прятался польский патриот карликового роста. И когда императрица зашла по нужде, он выхватил кинжал и нанёс ей смертельный удар.
Красивая история мести. Совершенно выдуманная.
Екатерина действительно скончалась в своей уборной. Утром 17 ноября 1796 года она, как обычно, заварила кофе, выпила чашку и отправилась по своим делам. Задержалась необычно долго. Встревоженные придворные вошли и обнаружили её без сознания на полу.
Врачи поставили диагноз: апоплексический удар. Инсульт.
Вечером того же дня, не приходя в сознание, она скончалась.
Никакого карлика. Никакого кинжала. Обычная смерть необычного человека — в одиночестве, рано утром, после чашки кофе.
Вот что меня всегда поражает в этой истории. Женщина, которая тридцать четыре года держала в руках огромную империю, расширила её границы, вела переписку с лучшими умами Европы, покровительствовала наукам и искусствам — эта женщина в народной памяти осталась прежде всего через мифы о её пороках.
Не через Крым. Не через Новороссию. Не через «Наказ» и попытку законодательных реформ. Не через Эрмитаж, который она собирала с такой страстью.
Через карлика в польском троне.
Наверное, это тоже своего рода исторический документ. Только не о Екатерине — а о тех, кто эти мифы сочинял и распускал.
Слова — тоже оружие. И пользовались им не менее охотно, чем пушками.