Квартира Всеволода Аркадьевича напоминала пыльный музей утраченных эпох. Старик, бывший искусствовед с мировым именем, доживал свой век в окружении сокровищ. Именно так думал его племянник Борис, наблюдая, как дядя дрожащей рукой поглаживает бок старинной вазы.
Борис был мастером имитации. Он отвадил от квартиры всех: преданную домработницу, коллег дяди, даже соседей. Он создал вокруг старика вакуум, заполняя его сладким ядом заботы. Борис был уверен: дядя в маразме и не отличит подлинник от дешевого сувенира.
Пока дядя дремал, Борис действовал. Схема казалась ему гениальной: он фотографировал очередной шедевр, заказывал виртуозную копию за границей, а «оригинал» выставлял на закрытые аукционы.
— Дядя, я отнес вашу икону на реставрацию, — врал Борис, вынося из дома бесценный лик XV века. — Верну через неделю, будет как новая.
— Да-да, Боренька... — шамкал старик. — Ты так заботишься о моих деревяшках.
Через неделю Борис ставил на место копию. На его офшорный счет падали миллионы. Он уже присмотрел виллу в Антибе, считая дни до финала.
На восьмидесятилетие дяди Борис принес бутылку дорогого игристого.
— Боренька, — старик поднял бокал, и в его глазах промелькнул странный блеск. — Ты единственный, кто не бросил меня. Эта коллекция... она твоя по праву. Ты ведь так ценишь каждый предмет в этом доме.
— Что вы, дядя! — Борис едва сдерживал торжествующий смех. — Я просто хочу, чтобы эти вещи напоминали мне о вас.
После похорон Борис пригласил нотариуса и прессу в квартиру — он жаждал публичного признания своего богатства.
— ...всё имущество переходит Борису Викторовичу, — читал адвокат, — при условии обязательной публичной экспертизы. До акта оценки Борис не имеет права распоряжаться активами.
Борис похолодел. Экспертиза? Сейчас? Но он быстро успокоился: «Ну, признают их копиями. Скажу, что дядя сам их подменил от старости. Главное, что деньги от продажи оригиналов уже у меня».
В квартиру вошел директор Национального музея. Он взял в руки «византийскую икону», ту самую, которую Борис якобы «продал» полгода назад за два миллиона долларов.
— Дешевая подделка, — отрезал эксперт. — Копия копии.
— Как и всё остальное, — добавил второй, указывая на «фарфор Мин». — Это даже не качественная имитация. Это театральный реквизит.
Борис картинно схватился за сердце:
— Не может быть! Мой дядя... неужели его обманули при жизни?
— Дело не в этом, Борис Викторович, — холодно произнес адвокат. — Есть второе письмо.
Адвокат вскрыл конверт, и голос его зазвучал твердо:
— «Боря, мальчик мой. Ты решил, что старый искусствовед ослеп? Я видел, как ты фотографировал мои вещи. Я видел, как ты заменял их. Но вот в чем шутка: я подменил оригиналы на копии и передал их в Музей еще за три года до того, как ты начал воровать. Ты крал у меня подделки, Борис. И продавал их на аукционах как подлинники».
Борис почувствовал, как пол уходит из-под ног.
— «Настоящая коллекция в безопасности под защитой государства, — продолжал адвокат читать письмо. — А вот у тебя проблемы. По моей просьбе кураторы аукционов следили за твоими сделками. Теперь, когда экспертиза официально признала предметы в этом доме (и те, что ты продал) мусором, покупатели потребуют деньги назад».
В дверь постучали. Это были не коллекционеры. Это были люди в строгих костюмах из отдела по борьбе с мошенничеством в особо крупных размерах. За их спинами маячили адвокаты обманутых покупателей, которым Борис продал «тени» за реальные миллионы.
— Поскольку оригиналов у вас никогда не было, — подытожил адвокат, — а деньги на ваших счетах арестованы по искам о мошенничестве, вы вступаете в наследство... на эти чудесные гипсовые статуэтки. Наслаждайтесь, племянник. Вы так любили имитацию — теперь вы будете жить в ней.
Борис оглядел комнату. Гора крашеного гипса и долги, которые не выплатить и за три жизни. Старый мастер нанес свой последний, самый точный мазок.