Лёша нашёл её на второй день. Он не мог прийти раньше — в деревне после побега поднялся такой переполох, что каждый шаг был на виду. Отец Зины, Степан Ильич, в тот же час побежал к Прохоровым, оттуда вызвали участкового. К вечеру по всей округе уже знали: Зинаида сбежала, и виноват в этом, конечно же, Тропин, потому что кому ещё быть виноватым, как не сироте без роду и племени, который давно положил глаз на чужую невесту.
Участковый приехал на мотоцикле с коляской, допрашивал соседей, осматривал лодочную переправу. Лёша в это время сидел в своей сторожке, прижавшись спиной к холодной стене, и ждал, когда стихнут голоса на улице. Он не спал всю ночь, прокручивая в голове единственное: куда она могла податься? И когда на рассвете за окном запели петухи, а собаки устали лаять, он понял. Зимовье. Только туда.
Он пошёл кружным путём — не через деревню, а огородами, задами, крапивными тропами, что вились вдоль заборов. Переправился через реку выше по течению, там, где она разливалась мелкими перекатами, и вода доходила только до пояса. Сапоги он снял, повесил на шею, и шёл по скользким камням, чувствуя, как холодная вода обжигает ноги. На том берегу долго пробирался сквозь заросли ивняка, пока не вышел на знакомую тропу с затесами.
Избушка открылась ему внезапно — он свернул за кедр и увидел покосившуюся крышу. Дверь была притворена, но не заперта. Он толкнул её, шагнул внутрь, и в полумраке разглядел её — она сидела на нарах, обхватив колени руками, и смотрела на него большими, испуганными глазами. Лицо было бледное, в царапинах, волосы растрепались и висели спутанными прядями.
— Зина… — выдохнул он и, не помня себя, шагнул к ней.
Она сорвалась с места, бросилась ему на грудь, и он почувствовал, как её тело сотрясается от беззвучных рыданий. Он гладил её по голове, по плечам, что-то шептал — глупые, бессвязные слова, которые не мог бы повторить потом, даже если бы захотел.
— Я думала, ты не придёшь, — прошептала она, когда слёзы иссякли.
— Глупая, — ответил он, уткнувшись лицом в её макушку. — Разве я мог не прийти?
Она отстранилась, вытерла щёки тыльной стороной ладони, и он заметил, как дрожат её пальцы.
— Там ищут? — спросила она, кивнув в сторону реки.
— Ищут. Меня обвинили. Сказали, что я тебя украл. Участковый приезжал, допрашивал.
Она побледнела ещё сильнее, схватила его за руку.
— Что же теперь будет? Если найдут — посадят.
— Не найдут, — сказал он твёрдо. — Здесь глухо. Сюда никто не сунется.
Он огляделся. Избушка была холодной, хотя на улице стояла июльская жара — стены из тонких брёвен не держали тепло, и внутри царила сырая прохлада. Печь-буржуйка остыла, на дне её лежал серый пепел.
— Давай-ка я тут управлюсь, — сказал Лёша, скидывая с плеча мешок. — Принёс кое-что.
В мешке оказалась краюха хлеба, горсть картошки, соль, спички и кусок сала, завернутый в тряпицу. Зина смотрела на еду, и в глазах её было столько голодного, жадного блеска, что у него сжалось сердце.
— Ты не ела? — спросил он.
— Я нашла вчера ягоду, — ответила она тихо. — На поляне. Немного.
Он молча вынул нож, нарезал хлеб, сало тонкими ломтями, подал ей.
— Ешь. Я сыт.
Она не стала отказываться — взяла, съела всё, что он положил, быстро, жадно, и только потом, заметив его взгляд, смутилась.
— Прости, — сказала она, вытирая губы. — Я больше не буду.
— Будешь, — ответил он с улыбкой.
Они прожили в избушке три дня, не выходя наружу. Лёша натаскал дров, наладил дверь, подправил крышу в том месте, где она протекала. Зина выстирала в ручье грязные вещи, развесила на кустах, выскребла пол. К концу третьего дня избушка стала почти жилой — чисто, пахло хвоей и сухой травой, которую Лёша натаскал для подстилки.
Но оставаться дольше он не мог. На лесоповале его хватятся, а если начнут искать — подозрение падёт сразу.
— Я буду приходить, — сказал он, стоя на пороге. — Как только смогу. Дня через два. Ты не выходи отсюда, слышишь? Ни на реку, ни в лес далеко. Следы замету.
Она кивнула, и он ушёл. Вернулся через три дня, потом через два, а потом стал пробираться в зимовье почти каждую ночь, оставляя Зине еду, новости, короткое тепло своих рук.
В деревне между тем искали. Отец, взбешённый позором, ходил по соседям, предлагал деньги за любую весть. Прохоровы наняли двоих мужиков, чтобы те прочесали берег выше и ниже по течению. Лёша научился уходить кружными тропами, заметать следы, возвращаться затемно, чтобы никто не видел, как он сворачивает с лесной дороги в чащобу. Участковый, поняв, что похититель испарился, составил протокол, обещал навести справки в районе и уехал.
Август пришёл с грозами. Тайга шумела, гнулась под ливнями, но в перерывах между дождями стояла такая духота, что воздух казался осязаемым, как вода. Зина уже не пряталась в избушке — она выходила на поляну, сидела на поваленном стволе, смотрела, как тяжело, по-осеннему низко летят птицы. Внутри неё уже жила новая жизнь,но она ещё не поняла. Тошнота по утрам, слабость, странная чувствительность к запахам — она отгоняла эти мысли, но тело говорило громче.
Лёша заметил ,что она плохо выглядит.. Он пришёл в один из дождливых вечеров, мокрый, уставший, и увидел, как она сидит у печки, бледная, с тёмными кругами под глазами.
— Ты нездорова? — спросил он, присаживаясь рядом.
— Нет, — ответила она, не глядя на него. — Я… кажется, у нас будет ребёнок.
Он замер. Молчание затянулось, и она боялась поднять глаза, боялась увидеть в его лице испуг или горечь. Но когда посмотрела — он улыбался. Глаза его, усталые, вдруг стали светлыми, и он взял её руки в свои, грубые, покрытые мозолями.
— Ребёнок, — повторил он,
— Наш.
— Как же мы здесь? — выдохнула она. — Зимой? Без еды, без тепла?
— Придумаем, — сказал он, и в голосе его была такая сила, что она поверила.
С этого дня всё изменилось. Лёша стал приходить чаще, приносить больше — он экономил на себе, недоедал, менял на бригаде свою пайку на картошку, крупу, соль. Зина копила запасы, сушила грибы, ягоду, которые собирала на окрестных полянах, вязала веники, заготавливала травы. Они готовились к зиме, как к осаде.
Сентябрь раскрасил тайгу в жёлтое и багряное. Воздух стал прозрачным, по утрам на траву ложился иней, и Зина, просыпаясь, чувствовала, как живот её округлился и стал заметен даже под мешковатой рубахой. Она носила в себе новую жизнь, и это придавало сил. Лёша копал картошку на чужих огородах — там, где можно было сделать это незаметно, — таскал дрова, чинил крышу, утеплял стены мхом и паклей.
— На зиму надо будет печь топить не переставая, — говорил он, обходя избушку. — Дров много уйдёт. Но я заготовлю.
Он заготовил. Целый штабель брёвен вырос за избушкой, накрытый лапником. Зина смотрела на него и думала: как же он успевает? Работа на лесоповале, дорога через тайгу, заготовка дров, охота — он возвращался к ней затемно, валился с ног, но никогда не жаловался.
Октябрь пришёл с ветрами. Река потемнела, набухла, по краям затянулась тонким льдом. Переправляться на лодке стало опасно, и Лёша перестал возвращаться в деревню вовсе. Он сказал бригадиру, что уходит на отхожий промысел, забрал расчёт — немного, но на зиму хватило бы, если бы можно было купить продукты. Но показываться в деревне было нельзя: его по-прежнему искали. Прохоровы, не найдя Зину, озлобились, и отец её, Степан Ильич, поклялся, что поймает Тропина и посадит если выяснится,что он знает где она..
— Переждём, — говорил Лёша, обнимая Зину у печки. — Перезимуем, а там видно будет.
В ноябре выпал снег. Первый — робкий, тающий на земле, а потом всё плотнее, всё белее. Тайга притихла, укуталась в пушистое одеяло, и в этом молчании было что-то торжественное. Зина выходила на крыльцо, дышала морозным воздухом, чувствовала, как внутри шевелится ребёнок, и верила, что они справятся.
Однажды Лёша вернулся позже обычного, хромал, лицо было серым от усталости.
— Что случилось? — испугалась Зина.
— Ничего, — отмахнулся он. — Ногу подвернул. На охоте.
Она разула его, увидела распухшую щиколотку, молча налила тёплой воды, сделала примочку. Он сидел на нарах, глядя, как она хлопочет, и вдруг сказал:
— Я сегодня ходил в деревню. Тихо. Слушал.
Она замерла.
— Председателя сменили, — продолжал он. — Прохоровы прижаты. Новый — из района, говорят, мужик толковый, долги старые пересматривает. Может, к весне и до нас дойдёт.
— А если не дойдёт? — спросила Зина, не оборачиваясь.
— Дойдёт, — сказал он. — Должен.
Она повернулась, посмотрела на него — на этого человека, который бросил всё, чтобы быть с ней, который голодал, мёрз, рисковал свободой и жизнью. В её животе толкнулось, и она положила руку на округлившийся живот.
— Ему имя надо, — сказала она. — Когда родится.
— Имя? — он задумался, потом улыбнулся. — Если сын — назовём Николаем. В честь моего деда. Он тоже… выжил. Всё пережил.
— А если дочка?
— Дочка — как ты. Зинаида.
Она рассмеялась , легко, свободно, и этот смех разлился по избушке, согревая её лучше, чем любая печка.
За окном кружил снег. Тайга спала, укрытая до весны, а в маленькой избушке на краю света два человека ждали — ждали ребёнка, ждали перемен, ждали того дня, когда можно будет выйти из тени и сказать: мы — семья. И никто не смеет нас разлучить.
Продолжение следует ...