«…И в чёрном худи бродит там
провинциальный Бэнкси…»
Монеточка
«Монеточка — иноагент»
Минюст
…В наушниках гремит музыка. Эта ночная улица пуста: здесь и днём бывает мало прохожих, а в такое время — тем более. Бросаю последний взгляд на свою новую работу. Неидеально. Линии местами слишком торопливые, кое-где неуместные потёки, да и освещение сейчас не самое выгодное, но всё же… Всё же это пока лучшее моё творение.
Отворачиваюсь и растворяюсь в переулках.
Я не боюсь, что кто-нибудь заметит мои огрехи. Наоборот. Меня расстраивает, что вряд ли кто-то, заинтересовавшись, проникнет в мой замысел, пройдёт тропой моих идей и поймёт, что именно я хотел выразить и где конкретно мне это не удалось, отличит продуманный китч от банальных ошибок.
Искусство субъективно, особенно такое. Многих оно раздражает, делая наш общий город в их глазах менее спокойным, уютным и чистым. Кому-то оно безразлично. Очень немногим — созвучно. Для кого-то это просто работа — уничтожить полотно, в которое я временно превратил сплетение серых стен.
Я не особенно печалюсь на этот счёт — это часть замысла. Искусство не обязано быть монументальным и вечным. Укрытое хрустальным саркофагом, похороненное в галерее или музее, оно бронзовеет и ржавеет, в нём тухнет авторская искра, и лишь некоторые аспекты могут долго ещё сиять как новенькие — те, что обласканы постоянным вниманием публики. Как яйца Манхэттенского быка или грудь Джульетты, натёртые праздными руками туристов.
Произведение любого искусства — текст, музыка, перформанс — это высказывание. Зная это, начинаешь проще относиться к вечности. Потому что любое высказывание бессмысленно вне контекста, а вихрь событий теперь так стремителен, что контекст реконструируется и пересобирается каждый день. Наивно думать, что зубы Хроноса раскрошатся о скульптуру, инсталляцию или картину. Нет, всё будет пережёвано, проглочено и переварено, а на выходе из божественного афедрона закономерно превратится в дерьмо. Лишь крупицы станут частью нового времени, но и те — ненадолго.
Поэтому ставить сверхзадачи теперь бессмысленно. Выбор сейчас стоит не между порядком и хаосом, как наивно полагали когда-то, и даже не между творением на потребу или для вечности. Всё поле выборов сократилось до отношения к контексту. Ты можешь пытаться попасть в сегодняшний контекст, и если удастся — получится хороший коммерческий продукт. Ты можешь пренебречь днём сегодняшним и опередить своё время — но это равносильно молчанию или пережёвыванию вчерашнего: если это не нужно сегодня, завтра оно будет забыто. Единственный вариант сделать нечто стоящее — это усидеть на двух стульях: попав в контекст сегодняшний, сформировать завтрашний. При таком горизонте планирования амбиции обязаны быть близоруки.
Но бороться с системой можно только изнутри. Обитая в подслеповатую эпоху, ты вынужден творить для незрячих. Это символисты могли себе позволить быть загадочными и непонятными, когда люди устали понимать. Это соцреалисты могли себе позволить рубить правду-матку, когда люди устали чувствовать себя обманутыми. Но теперь люди устали от всего, и единственный путь — говорить на их языке и обращаться к такому знанию, которое уже почти внутри них самих, которое осталось только окончательно сложить из уже известного, как бы помогая вспомнить то, что кажется уже забытым.
Сворачиваю в тёмный полузапущенный парк с непарадной его стороны. Забираюсь на бетонные конструкции, идущие вдоль забора, и скоро оказываюсь возле незакрытого колодца, из которого поднимается тёплый смрад. Да, я немного параноик. Конечно, никто не будет выслеживать меня, я это понимаю. Но достаю из рюкзака фонарь и салфетки, стираю с кожи остатки полузасохшей краски. Протираю свои «кисти» и вместе с использованными салфетками бросаю их в вонючую тьму. Снова накатывает обсессия. Протираю внутренность рюкзака. Протираю лицо, наушники, плеер, выключенный телефон, кроссовки… Протираю саму пачку салфеток... С трудом заставляю себя прекратить эти бесполезные действия. Выкидываю грязные салфетки. Подумав, отправляю вслед за ними остатки чистых.
Искусство обязано быть анонимным. Потому что, как нас учат теоретики, автор умер — вот и не нужно его оживлять. Максимум, что можно себе позволить, — псевдоним и сложно воспроизводимую подпись. Не только для того, чтобы пометить своё личное, но и чтобы не присвоить ненароком чужого. Личность же автора не должна быть очевидна. Если вдруг он будет застигнут на месте своего «преступления» — он будет пойман и привлечён к ответственности, но самое важное — узнан и назван. И тот, кто указывал на болезненные точки, иронизировал и деконструировал, — сам окажется ненадолго в центре внимания, будет обесценен и походя разобран на атомы. Этого не понимали классики. Ван Гог обязательно будет воспринят через призму его безумия, Гоген непременно будет объяснён через призму его извращений. Кое-кто это чувствовал и словно щит выставлял свои постыдные странности напоказ, но даже де Сада, анализируя, пытаются выколупать из-под наслоений его бравады. Кто-то считает, что понимание личности автора приближает к нему и к пониманию его творчества. Вздор! Совсем наоборот. Всё, что мы узнаём об авторе, — это его особенности, а значит — то, что отличает его от других и, следовательно, от нас. Всё, чего мы не знаем, мы заполняем тем, что понимаем сами. Безвестный — значит любой, в том числе и ты сам. Анонимность — это новая ультимативная близость…
Я выныриваю в световые пятна дежурных фонарей. Их антитеза — дыры в асфальте. Здесь меня некому увидеть, но всё же мне немного некомфортно. Надеваю наушники, включаю музыку. Мыслями возвращаюсь к сегодняшнему творению. Воскрешаю в памяти всё значимое: линии, пятна, изгибы… Не ограниченное рамой, произведение не заканчивается нигде. В моей памяти, граничащей с воображением, картина продолжает углубляться и расширяться; появляются текстура, неизбежные несовершенства поверхностей, грязные стены вокруг, разбегающиеся пунктиры фонарей, щербатые мозаики редких освещённых окон на фасадах, шум больших дорог вдалеке… В этом почти мистическом акте размывания границ произведение превращает в искусство улицы и дома, кварталы, город, и в итоге — весь мир.
День сегодняшний сотворён искусством. Если спросить себя: «Что хорошего было в прошлые пару веков?», ответом будет, предсказуемо: «балет, Айвазовский, Достоевский». Не медицина, наука или военные победы — всё это значимо, но воспринимается фоном. Именно потому, что в современном городе не осталось ничего, где не отметился бы умственный труд: электрика, полимеры и механизмы составляют саму ткань окружающих ландшафтов, а всё естественное надёжно запрятано, закопано, вынесено за скобки. Следующий шаг — это окончательно смазать карту будней, превратить повседневность в искусство, сделать так, чтобы и оно стало постоянным компонентом всего вокруг, чтобы безыскусное и безвкусное привлекало внимание и заключалось в рамки, чтобы создавались галереи-резервации — последние места, где ещё можно было бы увидеть что-либо, выглядящее никак и говорящее ни о чём.
Сразу за парадными воротами парка — патрульные. Наши отношения невзаимны: я им безразличен, а они вызывают во мне смутную тревогу. Хотя очевидно, что интересоваться лично мной у них нет повода: ничто не связывает меня с новым творением явно, да и узнать о его появлении они ещё не могли бы.
Да, искусство субъективно, и тем более — его восприятие. Для обывателя это просто глупости, для психолога — способ проработать травмы или что-то ещё, для полицейских — правонарушение, которое должно быть расследовано. Все они в той или иной степени ищут за творением автора, но с разными целями. Обыватель ищет автора, чтобы осмеять глупца, психолог — чтобы вылечить болезного, полицейский — чтобы наказать преступника… Что ж, не нужно позволять себя найти. Как бы ни хотелось проявить себя, как бы ни хотелось заявить об авторстве — не нужно попадать в эту ловушку. Пусть для них творение останется анонимным, пусть у них будет шанс найти его смысл внутри себя, пусть у них будет повод задуматься и, не ограничиваясь моим образом, создать в себе новый смысл, которого я и сам не мог бы предположить.
Предсказуемо расходимся с патрульными, каждый своей дорогой. Они — искать преступников, я — искать вдохновение и возможность его воплотить.
* * *
Вдохновение приходит через пару недель.
Изнутри поднимается тугое чувство, провоцирующее рвануться творить сию же секунду. Но так нельзя, это путь дилетантов: просто схватить вёдра с красками и расплескать их на холст может каждый. Но в акте творения необходимо действиями, внешне простыми, связать воедино смысл и его воплощение, повторив истинный акт первоначального творения — воплощение платонической идеи в грубом тварном мире.
Поэтому не нужно поддаваться первому порыву. Идея должна настояться. Нужно продумать все детали и подготовиться должным образом.
Я размышляю.
Автор мёртв, и это свершившийся факт. Но в той же мере умерла истина, и тем не менее, распавшись на тысячи тысяч маленьких правд автора и каждого зрителя, она прозревается. То есть истина, умерев, воскресла, перейдя на новый уровень — мета-уровень, сформированный сложной суммой всех возможных смыслов, вложенных, считанных и включённых в контекст. Так и автор воскреснет, когда восприятель его творения станет его соавтором не номинально, а фактически. Это возможно в случае, если зритель станет равносущностно включаться в творение. Но восприятие искусства превратилось в его потребление, а следовательно — в вид отдыха, и деятельно включаться в восприятие и соавторство по своей воле, то есть совершать интеллектуальную и душевную работу по своей воле, могут захотеть лишь единицы. Нет, этот путь невозможен. Возможно другое — именно то, о чём я думал после завершения предыдущего произведения: искусство должно выплеснуться за рамки, должно распространиться на всё вокруг, должно включить в себя весь мир и стать необходимым и постоянным элементом реальности для каждого — тогда любой зритель станет соавтором. Необходима не только смерть автора, но и смерть акцептора искусства, смерть зрителя, ставшего соавтором, и их совместное воскресение в сотворчестве и совосприятии, ведущих к трансформации реальности…
И самое сложное — как выразить всё это в избранной мною технике, сохранив баланс между новизной и верностью себе?..
* * *
Всё, что пригодится мне для следующей работы, уложено в рюкзак и рассовано по карманам.
Я неприметно брожу по окраине, выбранной заранее и подходящей для воплощения идеи. Стены здесь именно такие, как мне хотелось, освещение тусклое и синеватое, рассечённое тенями ветвей и проволочных плафонов. Здесь не должно быть лишних прохожих, никого, кто помешал бы. Я несколько раз обхожу приглянувшееся мне место. Ничто не намекает на возможные помехи. Но всё же не следует крутиться здесь, пока я не начну. Мало ли что могут подумать случайные свидетели… А ещё, прежде чем начать, нужно собраться с духом, подготовиться, прийти в согласие с мыслями… Но главное — понять, что будет наилучшим холстом, ощутить присутствие музы.
От мыслей отвлекает появившаяся в отдалении чуть пошатывающаяся щуплая фигура. Для моего замысла она безопасна. Просто какая-то припозднившаяся подвыпившая местная девушка бредёт, залипая в телефон.
Ладно, пора решаться — и приступать к работе. Пока она меня не приметила, тихо сворачиваю в тень.
И вот передо мной мой холст. От игры теней и света подрагивает, словно в страхе перед тем, чем станет очень скоро. Муза посетила меня, и я не дам ей уйти: ухватил, поймал, схватил за горло и теперь готов творить. Достаю из кармана то, что заменяет мне мастихины и кисти. Текст должен заканчиваться точкой или многоточием. Любое произведение — это текст, но с многоточия я только начинаю: примерившись, ставлю три чётких точки ниже сердца. Красное не выглядит красным при таком освещении, но утром всё будет иначе.
Надеваю наушники, в которых уже гремит музыка, — чтобы дыхание, хрип и хлюпанье не отвлекали.
Надеюсь, в этот раз получится шедевр…
Редактор: Александра Яковлева
Корректор: Вера Вересиянова
Все избранные рассказы в Могучем Русском Динозавре — обретай печатное издание на сайте Чтива.