— Они едут в пятницу, — сказала Оксана, не отрываясь от телефона.
Лёша стоял у окна и смотрел во двор. Там сосед с третьего этажа грузил в машину велосипед, раскладной стол и ящик с рассадой. Готовился к майским правильно.
— Кто «они»? — спросил Лёша, хотя уже догадывался.
— Мама. И тётя Рая с дядей Геной. И Костик с Полиной.
Лёша обернулся.
— Пятеро?
— Ну да.
— На сколько?
Оксана наконец подняла взгляд.
— Она сказала — на праздники.
— Праздники — это сколько? Три дня? Неделя?
— Лёш, ну не знаю. Несколько дней.
Он ничего не ответил. Снова посмотрел в окно. Сосед уже завёл двигатель. Счастливый человек.
— Мы же собирались к моим, — сказал Лёша.
— Ну съездим. Потом.
Он кивнул. «Потом» в их семейном словаре означало «никогда», но сейчас объяснять это было бесполезно.
Валентина Сергеевна позвонила сама — за три дня до первого мая, в половину девятого вечера, когда Лёша уже почти заснул. Оксана вышла с телефоном в коридор, и он слышал только её голос — «да, мама», «конечно, мама», «ну что ты, мама». Голос был ровный и немного виноватый. Таким голосом Оксана разговаривала с матерью всегда — будто заранее извинялась за что-то, чего ещё не сделала.
Лёша с Оксаной женаты девять лет. За эти девять лет он научился читать интонации жены лучше, чем любую техническую документацию. И когда она вернулась в комнату с таким лицом — спокойным, слегка напряжённым, — он уже знал: разговор будет неприятным, а вариантов у него немного.
— Они едут, — сказала она.
— Я понял.
— Полине нужен воздух. И тётя Рая что-то приуныла.
— А дядя Гена?
— Куда ж его одного оставишь.
— А Костик?
Оксана помолчала секунду.
— Полине одной неудобно ехать.
Лёша лежал на спине и смотрел в потолок.
— Значит, пятеро, — сказал он.
— Лёш.
— Я ничего не говорю.
— Вот именно. Лучше бы сказал что-нибудь.
Но он не сказал. Потому что говорить было нечего — они приедут в любом случае.
Первого мая в половине двенадцатого дня раздался звонок в дверь.
Лёша открыл. На пороге стояла Валентина Сергеевна с большой сумкой на колёсиках, за ней — тётя Рая с пакетами, дядя Гена с ещё одной сумкой и двумя сложенными туристическими креслами под мышкой, Костик с рюкзаком и Полина — круглая, в цветастом платье, с выражением человека, который уже устал от дороги и хочет лечь.
— Лёшенька! — Валентина Сергеевна шагнула в прихожую и огляделась с тем особым взглядом, которым она всегда осматривала квартиру — будто проверяла, не съехали ли они за прошедшее время во что-то похуже.
— Здравствуйте, — сказал Лёша и посторонился.
Они вошли. Все пятеро. Со всем своим.
Оксана выбежала из кухни с полотенцем в руках — она с утра готовила, хотя Лёша предлагал просто заказать что-нибудь.
— Мамочка! — Она обняла Валентину Сергеевну, потом тётю Раю.
— Оксаночка, ты похудела, — сказала тётя Рая с таким видом, будто это была катастрофа.
— Да нет, всё нормально.
— Нет, точно похудела. Гена, ну правда ведь похудела?
Дядя Гена оглядел Оксану и кивнул с видом человека, который давно перестал спорить с женой.
— Полина, садись, не стой, — засуетилась Оксана.
Полина с облегчением опустилась на пуф в прихожей.
— У вас тут ступеньки крутые, — пожаловалась она. — Пока поднялись — я вся вспотела.
— У нас лифт есть, — сказал Лёша.
— Лифт маленький. Мы не все вошли.
Он кивнул и пошёл на кухню.
Проблема с комнатами встала сразу — остро и неловко, как это всегда бывает в таких ситуациях.
Квартира трёхкомнатная. Спальня — Лёши с Оксаной. Детская — пустая, там стоит письменный стол, диван и стеллаж с книгами. Гостиная с большим диваном — там они обычно смотрят телевизор по вечерам.
Валентина Сергеевна прошла по квартире, деловито заглянула в каждую дверь и объявила:
— Мы с Раечкой в спальне. У меня поясница — мне нужен нормальный матрас.
Тётя Рая промолчала, но по её лицу было видно, что она не против.
— А мы? — тихо спросила Оксана мужа, пока гости разбирали вещи.
— В детской, — ответил он так же тихо.
— Это же неудобно.
— Других вариантов не вижу.
Костик с Полиной заняли гостевую — небольшую комнату, которую Лёша называл «кладовкой с претензиями». Там помещались диван, тумбочка и ничего больше. Полина сразу сказала, что диван жёсткий. Костик сказал, что ничего, нормально. Полина посмотрела на него так, что стало ясно — вопрос не закрыт.
Дядя Гена с тётей Раей, таким образом, оставались без кровати. Но Валентина Сергеевна уже вышла из спальни и объявила:
— Гена, вы с Раечкой на диване в гостиной. Там широкий.
— Да мы ничего, — сказал дядя Гена добродушно.
Тётя Рая молча поджала губы. Лёша заметил это. Оксана — нет.
Первый вечер прошёл более-менее терпимо. Оксана накрыла на стол, дядя Гена достал из сумки банку маринованных грибов и полкруга домашней колбасы, Валентина Сергеевна сразу переставила солонку «туда, где ей место», и все сели есть.
Разговор шёл громко, перебивая друг друга. Дядя Гена рассказывал про соседа, который перекопал весь огород и нашёл старую трубу. Тётя Рая жаловалась на цены. Костик ел молча и сосредоточенно. Полина попросила добавки три раза и пожаловалась на то, что ей нельзя острое.
Лёша сидел на своём конце стола и думал о том, что в пятницу они должны были уехать к его родителям. Там тихо. Там пахнет огородом и старым деревом. Там отец говорит мало, но по делу. Там можно было бы нормально поспать.
— Лёшенька, ты что такой молчаливый? — спросила Валентина Сергеевна.
— Устал немного, — сказал он.
— Работа?
— Она самая.
— Ну ничего, отдохнёшь теперь. Майские же. — Она улыбнулась ему той улыбкой, которую он за девять лет так и не научился читать — то ли искренней, то ли снисходительной.
Лёша улыбнулся в ответ и потянулся за хлебом.
Второй день начался в шесть утра.
Именно в шесть утра дядя Гена встал, прошёл на кухню, поставил чайник, а потом — зашёл в гостиную и включил телевизор. Громко. Шла какая-то программа про рыбалку, ведущий объяснял, как правильно выбирать наживку.
Лёша лежал в детской и смотрел в потолок.
Оксана повернулась к нему.
— Это нормально? — спросил он.
— Лёш, он всегда рано встаёт.
— Он мог бы в наушниках.
— У него нет наушников.
— Я могу купить.
Оксана положила подушку на голову. Лёша встал.
На кухне дядя Гена обрадовался ему как родному.
— О, Лёша! Ты тоже рано встаёшь! Правильно. Утро — самое лучшее время. Я вот всегда говорю — кто рано встаёт, тому Бог даёт. Садись, я чай заварил.
Лёша сел. Деваться было некуда.
Дядя Гена говорил сорок минут без остановки. Про огород, про соседа Витьку, который купил трактор и теперь всем предлагает вспахать участок за деньги, про то, что раньше соседи помогали друг другу бесплатно, а теперь всё только за деньги, про цены на удобрения и про то, что в советское время всё было иначе — и лучше, и хуже одновременно, потому что дядя Гена был честным человеком и не хотел идеализировать прошлое.
Лёша пил чай и кивал.
В половине восьмого проснулась Полина и попросила сварить ей овсянку. Без соли, но с маслом. И чтобы не густая.
К третьему дню квартира начала жить своей жизнью, в которой Лёша с Оксаной были почему-то не хозяевами, а гостями.
Валентина Сергеевна переставила на кухне всё, что ей казалось расставленным неправильно. Сковородки теперь висели на другом крюке. Специи переехали с подоконника на полку. Разделочные доски стояли не там, где стояли девять лет.
— Так же удобнее, — объяснила она Оксане.
— Мам, мне было удобно как было.
— Оксана, ну ты же понимаешь, что доски должны стоять у плиты, а не у окна.
Оксана не стала спорить. Лёша видел, как она закрыла глаза на секунду — так она делала всегда, когда сдерживалась.
Тётя Рая к третьему дню начала высказываться. Сначала осторожно, потом всё смелее. За завтраком она заметила, что кофе мог бы быть покрепче. За обедом — что в борще маловато картошки. После обеда сказала Полине, что та слишком много ест, «для ребёнка столько не надо, он же не слон».
Полина обиделась и ушла лежать. Костик доел за ней.
Сам Костик за три дня не помыл ни одной тарелки. Не потому что был злым человеком — просто, судя по всему, у него дома это делал кто-то другой. Он клал грязную посуду в раковину с видом человека, который выполнил свою часть работы.
Лёша однажды сказал ему — спокойно, без наезда:
— Кость, ты поел — помой за собой.
Костик посмотрел на него с искренним удивлением, как будто впервые услышал эту концепцию.
— А, да, конечно, — сказал он.
И помыл. Один раз. А потом снова забыл.
На третий день вечером Лёша пошёл в коридор за своим рабочим кейсом — ему нужен был уровень, он хотел поправить полку в детской, которая висела криво уже полгода. И кейса на месте не оказалось.
Он прошёлся по квартире. Заглянул в шкаф в прихожей. Под кроватью — то есть под диваном в детской, где они теперь спали. Потом вышел на балкон.
На балконе стояло туристическое кресло дяди Гены, лежала его куртка и журнал про охоту. А в углу — рабочий кейс Лёши, перфоратор в чехле и пакет с насадками. Всё аккуратно сдвинуто к стене, чтобы освободить место для кресла.
Лёша постоял, глядя на это.
Потом вернулся в комнату, сел на диван и долго смотрел в стену.
Оксана вошла следом.
— Что случилось?
— Ничего, — сказал он.
— Лёш.
— Всё нормально.
Она посмотрела на него — и не стала спрашивать дальше. Это было в их отношениях одновременно хорошим и плохим: она умела чувствовать, когда он не хочет говорить. Но иногда это значило, что важные разговоры откладывались слишком долго.
Четвёртый день выдался солнечным, и Валентина Сергеевна объявила, что надо ехать в парк — «подышать, Полине полезно». Оксана начала собираться. Лёша сказал, что у него есть дела.
— Какие дела в праздники? — удивилась тёща.
— Рабочие.
— Лёшенька, ну что за человек. Праздник же.
— Валентина Сергеевна, работа не всегда совпадает с календарём.
Она посмотрела на него с тем выражением, которое Лёша давно расшифровал: «я всё понимаю, но виду не подаю». Потом повернулась к дочери:
— Ну и пусть работает. Мы сами.
Они уехали. Лёша остался один в квартире впервые за четыре дня.
Он сел на кухне, налил себе кофе и провёл в тишине двадцать минут. Это было лучшее время за весь праздник.
Потом взял телефон и позвонил отцу.
— Как там у вас? — спросил отец.
— Нормально, — сказал Лёша.
— Когда приедете?
— Не знаю пока.
Пауза.
— Гости?
— Да.
— Ну, бывает, — сказал отец. Помолчал и добавил: — Мать пирог испекла. Приезжай, когда сможешь.
— Приеду, — пообещал Лёша.
Он сидел ещё немного, допивал кофе, и думал о том, что за четыре дня не было ни одного момента, чтобы просто поговорить с Оксаной. Не о гостях, не о том, кому готовить ужин — а так, как они разговаривали раньше. До этих майских. До всего.
Гости вернулись через три часа шумные и голодные. Дядя Гена рассказывал, что видел в парке белку. Тётя Рая сказала, что в парке было слишком много народу. Костик купил себе шаурму и съел по дороге. Полина устала и сразу легла.
За ужином тётя Рая сделала Валентине Сергеевне замечание — за столом, при всех — что та «вечно всё решает за других, и в парке тоже, куда идти, где садиться».
Валентина Сергеевна ответила ровно:
— Раечка, я просто предложила.
— Ты не предлагаешь. Ты объявляешь.
За столом стало тихо. Дядя Гена старательно намазывал масло на хлеб. Костик смотрел в тарелку. Оксана подняла взгляд на мать, потом на тётю Раю.
— Ну что вы, — сказала она. — Давайте просто поедим.
— Я ем, — сказала тётя Рая. — Я просто говорю правду.
— Ты говоришь то, что тебе кажется правдой, — сказала Валентина Сергеевна, и в её голосе появилась та особая сухость, которая у неё означала — разговор не окончен, просто перенесён.
Лёша ел суп и думал о том, что эти двое — Валентина Сергеевна и тётя Рая — варятся в каком-то старом конфликте, который начался, скорее всего, лет тридцать назад и не закончится никогда.
А потом — на четвёртый день, ближе к вечеру — всё изменилось.
Лёша вышел на балкон за своим уровнем. Дядя Гена уже устроился в кресле с журналом, но Полина сидела там же, на раскладном стуле, и разговаривала по телефону. Лёша хотел просто забрать инструмент и уйти, но услышал фразу — не специально, просто она говорила негромко, но балкон маленький.
— …ну да, Валентина Сергеевна уже говорила с Оксаной. Ещё в марте. Что им надо съехать в квартиру побольше, тогда она могла бы у них жить. По полгода хотя бы…
Лёша взял кейс. Вышел с балкона. Прошёл в детскую, закрыл дверь.
Сел на диван.
Марта. Оксана знала с марта. Два месяца. Два месяца они разговаривали, завтракали, планировали майские — и она молчала.
Он не злился — вернее, злость была, но она лежала где-то внутри ровно и тихо, как вода подо льдом. Он сидел и думал: почему она не сказала? Испугалась его реакции? Сама ещё не решила? Или просто надеялась, что как-нибудь само рассосётся?
Он не знал. И это было хуже всего — не сам план тёщи, а то, что жена сделала из этого тайну.
Оксана вернулась в комнату через полчаса — она убирала на кухне, пока гости смотрели телевизор.
— Ты чего здесь сидишь? — спросила она.
— Думаю.
Она остановилась. Посмотрела на него.
— Что случилось?
— Я слышал, как Полина разговаривала по телефону, — сказал он.
Пауза была коротковатой. Почти незаметной. Но Лёша её поймал.
— И что она говорила? — спросила Оксана ровно.
— Ты знаешь что.
Оксана закрыла дверь. Села напротив него на стул.
— Лёш…
— Не надо начинать с «Лёш». Скажи просто — это правда? Мама говорила с тобой про квартиру? В марте?
Оксана молчала секунду. Потом кивнула.
— Да.
— И ты не сказала мне.
— Я не хотела скандала.
— Оксана. — Он говорил тихо, почти спокойно. — Я девять лет живу с тобой. Когда у нас был скандал? Ты помнишь хоть один настоящий скандал?
— Ты бы расстроился.
— Конечно расстроился бы. Это моя квартира тоже. Это моя жизнь тоже. — Он сделал паузу. — Я не злюсь на маму. Мама хочет того, что хочет, это её право. Я злюсь на то, что ты два месяца знала — и молчала.
Оксана смотрела на него. На её лице было то выражение, которое он не любил — когда она одновременно понимала, что он прав, и при этом не могла просто это признать, потому что между пониманием и признанием у неё всегда стояла стена из — как это назвать — лояльности к матери? Привычки защищать семью от конфликтов?
— Я ещё ничего не решила, — сказала она наконец.
— Ты должна была не решать. Ты должна была рассказать.
— Лёша, она моя мать.
— Я твой муж.
Тишина.
За дверью шумел телевизор. Дядя Гена что-то говорил, смеялся. Валентина Сергеевна отвечала ему что-то короткое.
— Я понимаю, — сказала Оксана.
— Хорошо, — сказал Лёша.
Больше они в тот вечер не говорили.
Тем временем на кухне развернулся свой театр.
Тётя Рая, выпив чай, нашла момент, когда Дядя Гена отвлёкся, и сказала Валентине Сергеевне — тихо, но отчётливо:
— Валя, я вот что хочу сказать. Ты всегда так делаешь — берёшь и решаешь. За всех. Ты в марте звонила Оксане, всё ей рассказала, планы строила. А меня спросила?
— При чём тут ты?
— При том, что я тоже сестра. И ты всегда — сначала Оксана, потом я. Раечка — это для красного словца, а по жизни ты всегда тянешь в свою сторону.
Валентина Сергеевна поставила чашку.
— Рая, ты сейчас о чём вообще говоришь?
— О том, что говорю давно. Только ты не слышишь.
Дядя Гена, почуяв неладное, попытался вмешаться:
— Девочки, ну что вы. Праздник же.
— Гена, помолчи, — сказала тётя Рая.
Дядя Гена замолчал. Костик, который всё это время сидел за столом с телефоном, беззвучно встал и ушёл на кухню.
Пятый день начался с того, что Лёша встал раньше всех, вышел на кухню и начал готовить завтрак.
Дядя Гена пришёл в полседьмого, как обычно. Сел, потянулся было к пульту от телевизора, но посмотрел на Лёшу и почему-то не включил. Налил себе чай. Помолчал.
— Слушай, Лёш, — сказал он вдруг. — Ты не обижайся на нас, а. Мы, наверное, тут навалились.
— Всё нормально, — сказал Лёша.
— Нет, ну правда. Приехали, занялись. Гена встаёт рано, Рая со своим характером. Ты терпеливый мужик. Я вижу.
Лёша посмотрел на него.
Дядя Гена был простым человеком. Громким, суетливым, занявшим чужой балкон без спросу — но при этом совершенно искренним. Он не умел в тонкости и недосказанность. Он видел — и говорил.
— Спасибо, — сказал Лёша.
— Мы завтра уедем, наверное. Рае уже домой надо. Она с Валей поругалась — ты же видел.
— Видел.
— У них это давно. Ты не думай, это не из-за тебя. Это своё, старое.
Лёша кивнул.
Они позавтракали вместе — молча, по-мужски. Это был первый по-настоящему спокойный разговор за пять дней.
После завтрака Лёша подошёл к Валентине Сергеевне. Та сидела в гостиной с кофе — одна, что было редкостью.
— Валентина Сергеевна, — сказал он и сел напротив. — Можно поговорить?
Она посмотрела на него. Что-то в его тоне, видимо, дало ей понять — разговор не светский.
— Говори.
— Оксана мне рассказала про ваш разговор в марте. Про квартиру.
Пауза.
— И что? — спросила она ровно.
— Я хочу сказать вам честно. Мы квартиру менять не будем. Не потому что денег нет — просто это не то, что мы планируем. И жить вместе — нет, это не наш вариант.
Валентина Сергеевна смотрела на него. На её лице проходили разные выражения — обида, достоинство, что-то похожее на удивление.
— Я не ожидала такого разговора, — сказала она наконец.
— Я тоже не ожидал многого, — ответил он просто.
Они помолчали.
— Значит, решил, — сказала она.
— Да.
— Один решил, без Оксаны.
— Оксана знает.
Ещё одна пауза. Потом тёща поставила чашку и встала.
— Ладно, — сказала она. Только одно слово. И ушла в комнату.
Лёша сидел ещё немного. Смотрел на её пустую чашку. Потом встал и пошёл мыть посуду.
В тот же день тётя Рая объявила, что уезжает.
— Раечка, ну куда ты, — сказала Валентина Сергеевна голосом, в котором не было особого удивления.
— Домой. Мне домой надо. — Тётя Рая складывала вещи быстро и чётко. — Гена, ты едешь?
— Еду, еду, — засуетился дядя Гена.
Потом в коридоре появился Костик.
— Лёш, — сказал он, — а мы с Полей ещё на пару дней, нормально? Раз уж все разъезжаются.
Лёша посмотрел на него.
— Нет, Кость.
— Почему?
— Нам надо домой. — Он имел в виду — нам с Оксаной. К себе. В свою квартиру, которую за пять дней стало ощущаться как чужую.
Костик слегка растерялся, но спорить не стал.
Седьмого мая в половине одиннадцатого последний чемодан был вынесен за дверь.
Тётя Рая с дядей Геной уехали ещё накануне вечером. Валентина Сергеевна прощалась с Оксаной долго — обнимала, говорила, чтобы звонила, смотрела с тем выражением, которое умеют только матери — обиженным и любящим одновременно. На Лёшу посмотрела коротко, кивнула.
— До свидания, Лёшенька, — сказала она.
— До свидания, Валентина Сергеевна.
Костик с Полиной уехали без лишних слов — Полина была в хорошем настроении, что-то говорила про то, что воздух в Москве всё равно плохой, и лучше бы они поехали на дачу. Костик согласился со всем.
Лёша закрыл дверь.
В квартире стояла тишина.
Он прошёл на кухню. Поднял со стола чужую кружку, которую забыли. Поставил в раковину. Потом вышел на балкон — туристическое кресло дяди Гены исчезло, остался только едва заметный след от него на полу. Лёша переставил обратно свой кейс — туда, где он стоял всегда. Где ему было место.
Оксана зашла на кухню и начала мыть пол. Молча. Они не разговаривали — но это было другое молчание. Не злое и не холодное. Просто оба понимали: сначала надо привести в порядок пространство, а потом — всё остальное.
Вечером Оксана поставила перед ним две чашки. Налила чай.
— Прости, — сказала она. — Надо было сразу сказать.
Лёша обхватил кружку ладонями.
— Надо было, — сказал он.
Они сидели за своим столом, в своей кухне, где специи стояли теперь не там, где должны. Оксана встала и переставила их обратно. Лёша смотрел, как она это делает.
— К моим на следующей неделе? — спросил он.
— На следующей неделе, — сказала она.
Это не был счастливый конец. Это был честный.
Разговор о квартире ещё впереди — настоящий, без гостей вокруг, без тёти Раи за стеной. Валентина Сергеевна никуда не делась. Она позвонит — через неделю, через две. И Оксане придётся сказать ей то, что Лёша уже сказал.
Сможет ли — это другой вопрос.
Пока они пили чай, Оксана взяла телефон и открыла переписку с матерью. Пролистала вверх — до марта. Нашла сообщение, которое так и не удалила. Прочла. Положила телефон экраном вниз. Лёша не спросил — что там. Но она чувствовала, что он видел.
Кое-что в этой переписке она не рассказала ему до сих пор. Не про квартиру — про другое. Про то, что мать написала тогда же, в марте, в том же разговоре. Продолжение — в следующей части.