Фамилия Похлёбкин досталась Вильяму от отца-революционера, а тому от деда-крепостного, который так хорошо варил похлёбки для барина, что заработал прозвище вместо фамилии.
Судьба, как видно, шутила, потому что внук крепостного повара стал главным специалистом по русской кухне, а потом он стал жертвой нападения в собственной квартире.
Более сорока книг, тиражи под сто миллионов. Его цитировали от Москвы до Лондона, а интернациональное жюри кулинаров Англии, Франции, Германии и Италии наградило его за «Историю водки» премией Ланге Черетто.
Тело кулинара нашли через три недели после нападения в панельной пятиэтажке на окраине Подольска.
Отец Вильяма, Василий Михайлович Михайлов, был рабочим типографии из Гжатска, революционером с 1906 года. В подполье он взял псевдоним Похлёбкин (в память о том самом деде-поваре), а после революции псевдоним прилип намертво и заменил настоящую фамилию.
Мать, Эсфирь Симановская преподавала в школе, активно участвовала в жизни РКСМ. Сыну они дали двойное имя: Вильям-Август.
По одной версии, его назвали в честь Шекспира и немецкого социалиста Августа Бебеля.
По другой (и она куда любопытнее) ВИЛ расшифровывалось как «Владимир Ильич Ленин». В семье, правда, звали просто Вильямом, без идеологической расшифровки.
В 1941 году семнадцатилетний Вильям окончил школу и ушёл добровольцем на фронт. Попал он в разведку рядовым. Знал к тому моменту три языка (итальянский, шведский, сербохорватский), и это умение пригодилось неожиданным образом.
Есть история (полулегенда, полубыль), что разведчики однажды привели «языка», а тот оказался поваром из немецкого штаба. Два часа Похлёбкин расспрашивал пленного не о дислокации, а о меню. Потом он пошёл к командиру и доложил, что немцы на этом участке готовятся наступать. Командир покрутил пальцем у виска, а через два дня немцы ударили.
Похлёбкин любил рассказывать, что в боях под Москвой его тяжело контузило и именно поэтому он оказался дневальным на полковой кухне. Документы ЦАМО эту версию не подтверждают, потому что по архивной справке, уже с января 1942-го он служил в 649-м полку 210-й дивизии на Забайкальском фронте, вдали от боёв. Но кухня была, и всё, что за ней последовало, тоже.
Здесь-то всё и началось (хотя сам Вильям этого тогда, скорее всего, не понимал). Он варил суп из крапивы и лебеды, пёк кукурузные лепёшки с полевыми травами, колдовал над маисовой мукой, которую прислали союзники и которую никто не мог приспособить к делу.
Много лет спустя он сформулирует мысль, которая объясняла и его самого:
солдат воюет не только оружием, он воюет желудком. Хороший повар поднимает дух роты вернее, чем политрук с газетой.
По семейному преданию, Похлёбкин написал рапорт в политуправление, война, мол, выиграна и отпустите меня учиться. История красивая, и он её охотно рассказывал.
В архиве это выглядит скромнее: в декабре 1944-го его уволили в запас по болезни, с переосвидетельствованием через полгода.
В январе 1945-го он сидел за партой в МГИМО. Студентам выдавали литературный паёк; любой нормальный человек потратил бы его на масло и сахар, но Похлёбкин покупал книги.
Не скрою, что в большой науке у него не заладилось с самого начала.
Годы безупречных «пятёрок» и одна-единственная «четвёрка» на выпускном экзамене по марксизму-ленинизму.
Красный диплом уплыл, кандидатскую он всё-таки защитил, сел младшим научным сотрудником в Институт истории Академии наук и за свой счёт (на гонорары от статей и переводов) запустил в Тарту «Скандинавский сборник», единственный в стране журнал о северных странах.
Шесть лет тянул его в одиночку, написал биографию президента Финляндии Кекконена, и сам Кекконен назвал её лучшей из всех, что о нём сочинили.
Финны выписали Похлёбкину медаль и денежную награду. Советское начальство за границу его не пустило, то ли побоялись, что не вернётся, то ли просто бумага затерялась в каком-нибудь сейфе.
А внутри института Похлёбкин тем временем нажил себе врагов.
Академик Арбатов позже вспоминал, что Вильям Васильевич «не мог ужиться с директором и его прихвостнями». Он вышел на учёный совет и в глаза обвинил коллег в безделье.
После этого ему перекрыли дорогу в закрытые фонды Ленинской библиотеки, а докторскую тему зарубили на корню.
В 1963-м он хлопнул дверью, тогда же пришлось делить родительскую квартиру с братом Робертом. Вильям Васильевич рассказывал потом, что его обманули, потому что он хотел в зелёный район Москвы, а оказался в Подольске, в хрущёвке на четвёртом этаже, без лифта и без телефона.
Здесь, в этой хрущёвке, и произошло второе рождение.
Не имея больше доступа к архивам и не желая кланяться, он занялся тем, для чего архивы были не нужны, а нужна была голова и хорошие руки. Он начал писать о еде.
Книга о чае вышла в 1968-м и мгновенно стала культовой. Через пять лет вышла книга «Всё о пряностях», энциклопедия запахов и вкусов, которую домашние хозяйки переписывали от руки, потому что тираж разлетелся за неделю.
Ещё через пять «Национальные кухни наших народов», он разобрал по косточкам кулинарию каждой союзной республики и доброго десятка автономий, от грузинского сациви до узбекского плова.
Потом были «Тайны хорошей кухни», «Занимательная кулинария», наконец «История водки».
Сам он говорил об этом так:
«В роду нашем к поварскому делу никто склонности не имел, а мне вот передалось от прадеда, должно быть. Что-то сидит у меня в кончиках пальцев».
Вот только жил он при этом, читатель, так, что соседи принимали его за нищего чудака.
В квартире не было ни телевизора, ни холодильника, ни стиральной машины, зато стояли пятьдесят тысяч книг, китайский фарфор XII века и (по слухам) верительные грамоты XIV столетия, привезённые из археографических экспедиций по русскому Северу.
Ходил Похлёбкин в одном и том же пальто годами и жаловался, что пенсии не хватает. Автор «Истории водки» сам не пил, а после увольнения из института несколько месяцев сидел на чёрном хлебе и чае, тратил тридцать восемь копеек в сутки на всё про всё.
А ещё он всех и всего боялся. Дверь не открывал никому, включая почтальона, сам ходил на почту за корреспонденцией.
Когда редакция журнала «Родина» стала посылать ему телеграммы (телефона-то нет, как иначе договориться о встрече), он потребовал это прекратить:
— Телеграмм больше не посылайте! На почте известно, что «вторник вторая половина» меня не будет дома. В квартире книги пропадают.
Редактор тогда посмеялась, мол, у Похлебкина мания преследования, но после того, как его не стало, смеяться перестала.
Форточку на четвёртом этаже Вильям Васильевич держал закрытой, потому что боялся, что влезут через окно. По армейской привычке всегда носил с собой отвёртку.
22 марта 2000 года (его в последний раз видели в издательстве) кто-то вошёл в квартиру номер тридцать два на Октябрьском проспекте. Вошёл, судя по всему, по приглашению хозяина, потому что человек, который не открывал дверь почтальону, впустил гостя сам. Нападавший использовал его же отвёртку.
В организме абсолютного трезвенника экспертиза обнаружила следы алкоголя, и это было то обстоятельство, которое следствие так и не объяснило.
Комнаты выглядели так, будто их перетряхивал человек, который точно знал, что ищет, но не знал, где это спрятано: газетные подшивки вывернуты на пол, содержимое шкафов раскидано по всей квартире. По словам родственников ничего не пропало.
Тело нашли только 13 апреля. Борис Пастернак (глава издательского дома «Полифакт») приехал в Подольск, потому что Похлёбкин не явился на встречу и не ответил на телеграммы.
Два часа он уговаривал милицию вскрыть дверь.
Из улик остались только след ботинка на одной из книг, пара чужих вещей и окурок. Милицейский начальник, которому доложили по телефону, ответил (Пастернак слышал):
«Да ладно, семьдесят шесть лет, закрывайте дело».
Полтора года милиция вяло перебирала версии, а в октябре 2001-го папку сдали в архив. Виновного не нашли и, по правде говоря, искать перестали задолго до того, как подписали последнюю бумагу.
Человек, который всю жизнь боялся, что к нему придут, оказался прав. К нему пришли, а вот кто и зачем, мы не знаем.
Его книги переиздаются до сих пор.