Эпизод 1 — Телемак, или Кто здесь захватчик?
Джеймс Джойс сидит напротив вас в кафе «Ту Жуй» где-нибудь на Левом берегу. За окном — парижский дождь, в пепельнице — горы окурков. Он молчит дольше, чем принято, потом говорит с ирландским акцентом, который становится ощутимее после каждой рюмки: «Понимаете, Гомер — это не сюжет, а маршрут, путь. Точки на карте. Вы берёте "Одиссею" и накладываете на Дублин. И вдруг видите: циклопы — это ирландские националисты, сирены — это барменши, а Пенелопа — это жена, которая ждёт, пока муж вернётся из паба. Или не ждёт. Какая разница? Важно, что всё это — про нас». Он заказывает ещё абсента. «А теперь давайте про первую главу. Про Телемака, который никак не повзрослеет».
Прелюдия: зачем нам ещё один перевод Одиссеи?
Новенький томик, только что из типографии. Издательство Jaromír Hladík press (да, те самые безумцы, что выпускают книги, от которых болит голова у филологов) совместно с «Носорогом» выпустили «Одиссею» в переводе Григория Стариковского. 2025 год, 464 страницы, на обложке — ни одной блондинки с кувшином, зачастую изображаемых при отсылках к древнегреческому.
Зачем? Затем, что мы, кажется, забыли, как звучит Гомер без хрестоматийного глянца. Стариковский обещает вернуть «вещную пронзительность» — тот самый запах моря, скрип уключин, вкус пыли на дорогах Итаки.
Он переводит тактовиком, отказываясь от архаизмов, и это важно. Потому что если мы хотим понять, как Джойс накладывал гомеровский эпос на Дублин 1904 года, нам нужен Гомер, который говорит на языке, понятном без словаря.
Итак, берём «Одиссею» в новом переводе, берём «Улисса» (у меня открыт эпизод первый, «Телемак») и начинаем параллельное чтение. Обещаю: к концу этого текста вы либо захотите перечитать Гомера, либо возненавидите Джойса ещё сильнее. Мы как всегда за гибкость, а, значит, за оба возможных варианта.
Часть 1. Сцена первая: Башня как Итака
16 июня 1904 года, 8 часов утра. Башня Мартелло в пригороде Дублина. На круглой площадке стоит молодой человек в жёлтом халате, несёт чашку с мыльной пеной, на которой накрест лежат зеркальце и бритва. Он поднимает чашу и возглашает: «Introibo ad altare Dei» — «Войду к алтарю Божию».
Это Бык Маллиган. Медицинский студент, циник, острослов, будущий король дублинской богемы. А вот тот, кто сидит на ступеньках, подпирая локтем колено, смотрит холодным взглядом на это представление — Стивен Дедал. Учитель, поэт, интеллектуал, вчерашний католик, сегодняшний агностик и, кажется, единственный человек в этой башне, у которого есть совесть.
Гомеровская параллель объявлена сразу. Бык Маллиган, издеваясь над Стивеном, напевает:
«Курам на смех, — сказал он весело. — Это твоё нелепое прозвище, как у древнего грека».
«Древний грек» — это Стивен. А сам Маллиган, стало быть, кто? Антиной? Евримах? Один из тех наглых женихов, которые оккупировали дом Одиссея, пропивают его добро и домогаются Пенелопы?
Давайте откроем «Одиссею» в переводе Стариковского. Первая же сцена — совет богов на Олимпе. Афина жалуется Зевсу на участь Одиссея, а заодно напоминает о наглости женихов:
«Ухажеры шумели во дворце затененной, и каждый
молился, чтобы рядом лежать с Пенелопой».
Афина советует Телемаху: собери совет, объяви женихам, чтобы убирались, а если не уймутся — отправляйся в путь, ищи отца. И вот уже Телемах, юный, неопытный, пытается воззвать к совести захватчиков:
«Домогатели матушки, неукротимые в наглости,
будем теперь пировать, веселиться. Перестаньте
шуметь... Наутро объявляю открыто свое решение:
оставьте дворец, найдите другие застолья».
Стивен в башне Мартелло — такой же Телемах. Он платит за аренду, но живут здесь все: Маллиган, его приятель Хейнс (англичанин, собиратель ирландского фольклора, что само по себе насмешка), и кто-то ещё. Стивена вытесняют. Ему не рады. Его презирают за «иезуитскую» серьёзность, за то, что он не пьёт с ними, не веселится, не подыгрывает.
Маллиган, как истинный жених, не просто живёт за чужой счёт — он ещё и насмехается. Он пародирует католическую мессу, скрещивая на чашке с мыльной пеной бритву и зеркало. Он требует у Стивена носовой платок (у того, конечно, грязный, мятый, потому что поэтам не до стирки) и называет это «сморкаткой барда», а цвет — «смаркато-зелёным», новое слово в эстетике ирландского возрождения.
Всё это — те самые «женихи», которые пожирают чужое добро и смеются над законным наследником. Только наследство здесь — не стада и амфоры с вином, а право быть собой, право на тишину, право не участвовать в этом балагане.
Часть 2. Кто такой этот Хейнс и почему он снится в кошмарах?
В «Одиссее» женихи — свои, итакийские. А у Джойса появляется фигура, которой у Гомера нет, но без которой ирландский сюжет немыслим — англичанин. Хейнс, оксфордский выпускник, собирает фольклор. Он говорит по-ирландски с ошибками, но с энтузиазмом. Он хочет быть своим, но остаётся чужим.
И вот что важно: Хейнс снится Стивену в кошмарах. Он кричит во сне про чёрную пантеру. Стивен просыпается в холодном поту, потому что чужак с ружьём (а ружьё у Хейнса есть, выясняется) — это слишком буквальная метафора оккупации.
Гомеровский Телемах боится, что женихи убьют его и завладеют всем. Стивен боится тоньше: он боится, что его растворят, переварят, сделают частью чужого проекта. Хейнс хочет «понять Ирландию» — но понимать её через Стивена, через его боль, его поэзию, его мать (о которой мы узнаем чуть позже, что она умерла, и Стивен отказался молиться у её постели, и теперь это грызёт его).
В новом переводе «Одиссеи» есть поразительный момент, когда Афина, явившись Телемаху в образе Ментора, говорит:
«Ты ведь слышал о славе, добытой Орестом прекрасным
в людях, когда погубил он Эгиста коварного,
убийцу родителя славного, Агамемнона».
То есть: сын должен отомстить за отца. Должен стать мужчиной, убить захватчиков. Стивену мстить некому — отец жив, где-то в Дублине, но духовно он отсутствует. Зато есть символические отцы: церковь, которую он отверг, родина, которая его не принимает, искусство, которое требует жертв. И все они — как женихи — тянут из него силы.
Часть 3. Зеркало, бритва, смерть матери
В сцене бритья Маллиган произносит фразу, которая станет лейтмотивом всего романа:
«Треснувшее зеркало служанки — символ ирландского искусства».
Зеркало треснуло — значит, отражает неправильно, искажённо. Ирландское искусство, по Маллигану, должно быть таким: кривым, разбитым, но честным в своей уродливости. Стивен молчит. Он знает, что это сказано про него. Он — и есть это искусство.
Но за этим скрывается другое. Мать Стивена умерла. Перед смертью она просила его встать на колени и молиться за неё. Он отказался. Теперь он носит в себе эту вину, как трещину в зеркале. Маллиган, конечно, знает эту историю и не упускает случая подколоть:
«А ты, Кинч, бродил по свету, пока твоя мать подыхала?»
Стивен молчит. И в этом молчании — вся первая глава. Он ничего не говорит в ответ на оскорбления, потому что если начнёт говорить — не остановится. Или разрыдается. Или убьёт кого-нибудь.
Гомеровский Телемак тоже молчит, когда женихи глумятся. Но у него есть надежда: отец вернётся. У Стивена надежды нет. Его отец — Саймон Дедал — появится позже, но он не герой, а стареющий тенор, который любит выпить и повспоминать былое. Одиссея в Дублине не будет.
Часть 4. Выход в море: ключ от башни
Кульминация первой главы — сцена с ключом. Маллиган требует у Стивена ключ от башни. Не просит — требует. Как будто имеет право. Стивен отдаёт. И в этом жесте — вся его трагедия: он отдаёт ключ от собственного дома, от собственной жизни, потому что не умеет бороться, не верит в победу, привык уступать.
Маллиган, получив ключ, тут же приглашает в башню Хейнса: «Приходи ночевать, старина, тут полно места». Стивен смотрит на море. Дублинский залив лежит перед ним, «смаркато-зелёный», как тот самый платок.
У Гомера Телемах, вняв совету Афины, снаряжает корабль и отплывает на поиски отца. Он оставляет Итаку, потому что понимает: женихов не прогнать словами. Нужно действие.
Стивен тоже уйдёт. Но не на корабле — пешком. И не искать отца, а просто прочь из этой башни, от этих людей, от этой фальши. Он скажет в финале эпизода всего одно слово, но какое:
— «Захватчик».
Это не про Хейнса даже. Это про всех сразу. Про Англию, про Маллигана, про церковь, про саму жизнь, которая захватила его душу и не отдаёт.
Часть 5. Психотерапевтический взгляд: сепарация и вина
Как клинический психолог, я не могу пройти мимо этой сцены. Стивен — классический случай «застрявшего в сепарации». Ему 22, он умён, талантлив, но не может сказать «нет». Не может защитить свои границы. Отдаёт ключи, терпит насмешки, винит себя за смерть матери, хотя любой терапевт скажет: отказ молиться — это не преступление, это акт взросления. Болезненный, жестокий, но необходимый.
Маллиган здесь — не просто «жених», а проекция внутреннего критика, того самого голоса, который говорит: «Ты ничтожество, твоё искусство — дрянь, твои принципы — поза». Стивен проецирует это вовне и получает подтверждение: да, меня унижают, значит, я заслуживаю.
В «Одиссее» Телемаху помогает Афина. Она вселяет в него мужество, направляет, защищает. У Стивена нет Афины. Есть только он сам, разбитое зеркало и смаркато-зелёное море, в которое хочется шагнуть и не вернуться.
Часть 6. Что говорит новый перевод Одиссеи?
Я держу в руках книгу Стариковского и читаю те же строки, которые читал когда-то в детстве, в переводах Жуковского. Но звучит иначе. Вот Афина говорит Телемаху:
«Друг, и ты (я смотрю, ты — высок и пригляден)
отважным будь, заслужи похвалу потомков».
«Высок и пригляден» — как это не похоже на торжественное «ты возрастом не мал» из классического перевода. Здесь Телемах — живой юноша, которого можно представить в современном Дублине. Он мог бы сидеть в пабе с кружкой эля и слушать, как Маллиган острит. Но он уходит в море. Потому что должен.
Стивен тоже уйдёт. Но его море — другое. Оно внутри.
Вместо финала: первая кровь
Первая глава «Улисса» заканчивается. Стивен покидает башню. Маллиган остаётся с ключом. Хейнс, вероятно, будет ночевать. Чёрная пантера приснится снова.
В следующей главе мы встретим Нестора — старого учителя, который даст Стивену ещё один урок унижения. Но это позже. А пока — просто утро 16 июня 1904 года, просто башня над морем, просто молодой человек, который не знает, куда идти, но точно знает, что здесь ему больше не место.
Гомеровский Телемах найдёт отца. Джойсовский Стивен найдёт... не спойлерю. Но путь будет долгим.
P.S. Если вы думали, что «Улисс» — это скучно и сложно, попробуйте читать его как детектив, где каждая глава — зашифрованная отсылка к «Одиссее». А новый перевод Стариковского поможет вам услышать Гомера без пыли тысячелетий. Только не забывайте, что у Гомера всё кончается хорошо — Одиссей возвращается, женихи убиты, Пенелопа счастлива. У Джойса всё сложнее. Но кто сказал, что в XX веке можно было жить просто?
P.P.S. Ключ от башни Мартелло до сих пор хранится где-то в Дублине. Или в тексте. Или в нашей голове. Главное — не отдавать его тем, кто не умеет им пользоваться.