Андрей Семёнович Лукин нашёл брак в половине восьмого утра.
Он шёл вдоль поддонов, как всегда — без спешки, с термосом в руке, и зацепился взглядом за кромку. Прокат лежал ровно, но по верхнему листу шла еле заметная волна. Он поставил термос на пол, взял линейку. Отклонение — полтора миллиметра. По норме — не более четырёх десятых.
Бригада Сёмина.
Он знал это ещё до того, как перевернул лист и увидел штамп. Сёмин сдал партию в пятницу вечером, за двадцать минут до конца смены. Кладовщик Вася Пирогов принял не глядя — спешил на электричку.
Лукин выпрямился. Его бригада заходила в семь тридцать. Двадцать два человека. Смена — восемь часов. Если переделывать — потеряют смену целиком, может, больше. Если принять — отвечать за изделие будет его бригада. И он лично.
Он взял телефон и позвонил начальнику цеха Громову.
— Владимир Петрович, у меня брак от Сёмина. Волна по листу, полтора миллиметра.
Пауза.
— Лукин, сколько там листов?
— Восемьдесят четыре.
— Значит так. Завтра отгрузка. Ты сам понимаешь.
— Понимаю. Но я не могу принять это под свой штамп.
Ещё пауза, длиннее.
— Ты давно работаешь?
— Девятнадцать лет.
— Вот и я говорю. Приходи, поговорим.
Лукин убрал телефон. Посмотрел на поддон. Восемьдесят четыре листа, каждый восемьдесят килограмм, и на каждом — чужая халтура, которую теперь предлагают считать его проблемой.
Он пошёл в кабинет Громова.
Громов встретил его стоя — хороший знак, значит, не собирается давить через стол. Предложил сесть. Лукин сел.
— Андрей Семёнович, — сказал Громов, — я тебя уважаю. Ты знаешь.
— Знаю.
— Сёмин накосячил. Я ему уже сказал. Он получит по премии.
— По премии, — повторил Лукин. Не вопрос, просто вслух.
— Ну а что ты хочешь? Уволить его? Он двадцать лет здесь.
— Я тоже девятнадцать.
Громов потёр висок.
— Слушай, Лукин. Если вы примете и отработаете в допуске — никто ничего не узнает. Отклонение некритичное. Заказчик берёт на внутренние перекрытия, там запас жёсткости.
— А если нет?
— Если нет — мы потеряем смену, срыв отгрузки, штраф по договору. И знаешь, с кого это всё спишут? Не с Сёмина.
Лукин смотрел на него. Громов не юлил — это было честно, почти. Он просто объяснял, как устроен мир. Мир, который Лукин и сам знал.
— Дай мне час, — сказал Лукин.
— Хорошо. Час.
Лукин встал и вышел.
В цехе бригада уже расставилась по местам. Толик Дерябин — правая рука, пятнадцать лет рядом — подошёл сразу.
— Что там?
— Брак сёминский. Полтора миллиметра.
Толик присвистнул негромко.
— И что делаем?
— Пока не знаю.
Толик кивнул и отошёл — он умел не давить. Это Лукин в нём всегда ценил.
Молодой, Костя Веретников, третий месяц в бригаде, стоял у поддона и смотрел на листы с тем видом, с каким смотрят на чужую аварию — интересно и немного страшно. Лукин подошёл к нему.
— Как думаешь, Константин?
Костя растерялся.
— Ну... наверное, надо переделать? Раз брак?
— Наверное, — сказал Лукин.
Он поднял один лист, провёл пальцем по волне. Рука чувствовала то, что линейка уже показала. Он знал этот металл, как знают старого знакомого — по интонации, по тому, как держит вес.
Потом он пошёл к телефону и набрал Сёмина.
Сёмин взял трубку после третьего гудка.
— Слышь, Геннадий, — сказал Лукин, — ты в курсе, что сдал?
— Я сдал в норме, — ответил Сёмин. Голос ровный, спокойный. — Вася принял.
— Вася принял не глядя.
— Это не мои проблемы.
Лукин молчал секунду.
— Полтора миллиметра, Гена.
— У меня в журнале ноль семь.
— У тебя в журнале что хочешь. У меня в руках линейка.
— Слушай, Лукин, не грузи. У тебя отгрузка завтра, у меня своих дел хватает. Прими, отработай — и все довольны.
Вот эта фраза. «Прими, отработай — и все довольны.» Произнесённая без злобы, без смущения. Просто как совет между коллегами.
Лукин положил трубку.
Постоял. Посмотрел в окно на двор, где уже въезжал погрузчик.
Потом взял накладную, нашёл ручку и поставил подпись.
Он сам не мог бы объяснить, почему. Наверное, Громов был прав — отклонение некритичное, заказчик возьмёт, отгрузка уйдёт вовремя, никто ничего не узнает. Наверное, девятнадцать лет на одном месте учат считать не только миллиметры, но и то, сколько стоит принципиальность в конце квартала. Наверное, он просто устал.
Он отдал накладную Толику.
— Работаем, — сказал он.
Толик взял бумагу. Не спросил ничего. Только посмотрел — коротко, без осуждения. Этот взгляд Лукин почувствовал спиной, когда уходил.
Смена прошла. Отгрузка ушла вовремя. Громов прислал короткое сообщение: «Спасибо, Андрей Семёнович.»
Лукин прочитал и убрал телефон.
Через три недели позвонили с объекта.
Прораб, голос сухой и деловой: одна из панелей пошла по сварному шву при монтаже. Не катастрофа — перекрытие держит, люди не пострадали, но переделка, задержка, деньги. И вопрос: кто принимал металл?
Лукин.
Громов вызвал его в тот же день. Говорил мягко, почти извиняющимся тоном, но суть была ясна: акт рекламации оформят на бригаду Лукина, потому что его штамп в накладной. Сёмин здесь ни при чём — он сдал, Вася принял, Лукин подписал.
— Я понимаю, что ситуация неприятная, — сказал Громов.
— Понимаете, — сказал Лукин.
— Андрей Семёнович, ну ты же сам...
— Я сам подписал. Да.
Он встал. Громов смотрел на него с тем выражением, которое Лукин уже научился читать — не злоба, не торжество, просто облегчение, что нашёлся тот, на кого всё ляжет аккуратно и без скандала.
— Я могу идти?
— Иди.
Он вернулся в цех. Бригада работала — Толик у пресса, Костя с замерами, остальные по местам. Обычная смена.
Лукин подошёл к поддону с новой партией — уже своей, чистой — и взял линейку. Провёл по листу. Ноль. Ровно.
Толик подошёл сбоку.
— Слышал уже, — сказал он негромко.
— Быстро расходится.
— Завод маленький.
Они помолчали.
— Ты подпишешь следующую накладную от Сёмина? — спросил Толик. Без насмешки, просто вопрос.
Лукин убрал линейку.
— Нет.
— И что скажешь Громову?
— То, что скажу. Пусть сам решает, что делать с Сёминым.
Толик кивнул. Это был не ответ на вопрос — это было что-то другое. Что именно, Лукин не стал формулировать.
Он поставил термос на край поддона — тот самый, который оставил здесь три недели назад, в половине восьмого утра, когда ещё можно было всё решить иначе.
Взял его и пошёл к своему столу.
Смена продолжалась.