Алексей Петрович Громов пришёл в отдел в семь двадцать, как всегда, раньше всех. Поставил кофе, достал из ящика стола зелёную папку — ту, которую собирал с апреля, — и положил её прямо посередине стола, чтобы не забыть. Папку он уже клал так три раза. Каждый раз убирал обратно.
В папке было сорок семь листов. Акты обследования, фотографии, расчёты остаточного ресурса. Труба под двором детского сада «Солнышко» на улице Строителей, одиннадцать, была уложена в шестьдесят восьмом году. Пятьдесят шесть лет. Расчётный срок службы — сорок. Громов обследовал её в июне и написал в акте то, что видел: коррозия семьдесят процентов, нитевидные свищи, давление держит только за счёт отложений внутри. Отложения — это не прочность. Это временное.
В семь пятьдесят пришла Рита — секретарь, двадцать четыре года, всегда с наушниками на шее. Увидела папку, сказала:
— Опять ваши трубы, Алексей Петрович?
— Опять.
— Удачи.
Она не смеялась. Просто так говорила. Громов понял это только сейчас.
В восемь ровно начальник отдела Виктор Сергеевич Карасёв вошёл в кабинет, бросил портфель и посмотрел на папку. Карасёв знал про папку. Все знали.
— Подготовил? — спросил он, садясь.
— Да. Хочу включить в программу замены на следующий год. Первоочередной объект.
Карасёв открыл ежедневник. Полистал. Не посмотрел в папку.
— Алексей Петрович, мы это уже обсуждали.
— Обсуждали. Я прошу внести официально, чтобы можно было подать заявку на согласование.
— Согласование займёт год. Программа замены на следующий год уже сформирована. Там шестнадцать объектов, все согласованы. Вставить семнадцатый — значит пересогласовывать всё заново. Это сентябрь, октябрь, ноябрь — и мы теряем финансирование за четвёртый квартал.
Громов положил руку на папку.
— Там дети.
— Там везде дети, — сказал Карасёв без интонации. — И везде трубы. Пиши заявку на следующий цикл. В тридцать шестую форму, через портал. Тогда попадёт в программу двадцать шестого года.
Громов взял папку и вышел.
Он работал в «Теплосети» двадцать два года. Пришёл после политеха молодым специалистом, когда ещё платили нормально и была очередь на жильё. Очередь растворилась. Жильё купил в ипотеку — на двадцать лет, в двух комнатах на Молодёжной, пятый этаж без лифта. Жена Люда работала в школе учителем физики. Дочка Маша была в девятом классе.
Громов знал каждую трубу в своём районе. Не по документам — по звуку, по запаху, по тому, как она ведёт себя при пусках. Труба на Строителей гудела в октябре прошлого года — низко, протяжно, как будто устала держаться. Он написал акт и передал Карасёву. Карасёв подписал — и положил в папку.
Свою папку.
Тридцать шестая форма занимала восемь страниц. Громов заполнил её в октябре, загрузил через портал. Портал завис. Он загрузил снова. Пришёл автоответ: «Заявка принята. Срок рассмотрения — сорок пять рабочих дней». Через сорок пять рабочих дней пришёл отказ: не указан кадастровый номер земельного участка под трубой. Громов написал в земельный отдел. Земельный отдел ответил через три недели: участок под сетями не размежёван, для получения кадастрового номера необходимо межевание, срок — двенадцать месяцев, стоимость — по договору с подрядчиком.
Это был декабрь. Зима.
Он снова пришёл к Карасёву.
— Виктор Сергеевич. Там нет кадастрового номера. Там никогда его не будет — не раньше следующего года. Это значит, что труба не попадёт в программу до двадцать седьмого. Максимум — двадцать восьмой. Ей сейчас пятьдесят шесть лет. У неё уже нет ресурса.
Карасёв посмотрел на него — внимательно, как на человека, который говорит правильные слова не в то время.
— Алексей Петрович. Ты думаешь, я не знаю про эту трубу?
Громов промолчал.
— Я знаю. У меня таких труб — сорок три. Сорок три объекта без финансирования. И у каждого инженера — своя папка. Ты понимаешь, что если я сейчас начну пробивать вне очереди — мне прикроют всё остальное? Система не работает по-другому.
— Система не работает, — сказал Громов.
— Иди работай, — ответил Карасёв.
В феврале труба дала первый свищ.
Небольшой. В три часа ночи, дежурная бригада перекрыла за сорок минут. Двор детского сада не пострадал — прорыв был в пятнадцати метрах, у забора. Громов приехал сам, хотя не дежурил. Встал над ямой с фонарём, посмотрел на трубу. Рядом стоял монтажник Серёжа, двадцать девять лет, у него была новая куртка и старые руки.
— Заварим? — спросил Серёжа.
— Завари.
Они знали оба: это не ремонт. Это отсрочка.
Громов сфотографировал прорыв, внёс в журнал аварийных событий. Написал докладную Карасёву. Карасёв поставил резолюцию: «Принято к сведению. Усилить наблюдение».
Усилить наблюдение. Он написал это синей ручкой, аккуратно, с наклоном вправо — как учили в советской школе.
Громов убрал докладную в зелёную папку. Теперь там было пятьдесят три листа.
В конце февраля он зашёл в детский сад — официально, по форме, с удостоверением. Попросил поговорить с заведующей. Заведующая Наталья Ивановна Борисова принимала его в маленьком кабинете с детскими рисунками на стенах. Громов рассказал всё: труба, срок, свищ, согласование.
Борисова слушала, держа руки сложенными на столе. Когда он закончил, спросила:
— Что я должна сделать?
— Написать письмо в управление. Как директор учреждения. Это не гарантия, но это давление снизу. Иногда помогает.
Она написала письмо в тот же день. Громов знал это, потому что получил копию по электронной почте — Борисова поставила его в копию сама, без просьбы. Письмо ушло в управление жилищно-коммунального хозяйства, в комитет по образованию и в приёмную главы администрации.
Из управления ответили через две недели: «Вопрос находится на контроле». Из комитета — через три: «Информация передана в профильный отдел». Из приёмной не ответили.
В марте Громову предложили должность. Не в городе — в областном центре, в «Теплоинвесте», проектный отдел, зарплата в полтора раза выше. Предложил бывший однокурсник Паша Ефимов, который ушёл из теплосетей восемь лет назад и теперь ездил на другой машине.
Громов сказал, что подумает.
Люда вечером смотрела на него через стол — она всегда так делала, когда понимала, что он уже принял решение и ещё не знает какое.
— Маша в этом году ЕГЭ, — сказал он.
— Я знаю.
— Если переезжать — то после лета.
— Я знаю, Лёша.
Она налила чай — сначала ему, потом себе — и пошла проверять тетради. Он смотрел на её спину и думал: если уйти сейчас, кто напишет в папку пятьдесят четвёртый лист. Кто будет знать про этот звук в октябре. Кто вообще будет знать.
Он позвонил Паше и сказал: нет, пока не могу.
Паша сказал: понимаю. И в голосе его была такая интонация — не осуждение, но что-то похожее на жалость, — что Громов после звонка долго стоял у окна и смотрел на улицу.
В апреле Карасёв вызвал его сам.
— Садись. Слушай. — Карасёв закрыл дверь. — Я разговаривал с замначальника управления. Объяснил ситуацию по Строителей. Он сказал: можно попробовать провести через программу капремонта сетей — там другая форма согласования, срок шесть месяцев вместо года. Но нужно переоформить всю документацию. Это твоя работа.
Громов смотрел на него.
— Почему ты не сказал об этом в октябре?
— Потому что в октябре я не разговаривал с замначальника управления, — сказал Карасёв.
Это был не ответ. Это было правдой, и от этого было хуже.
— Сколько нужно времени на переоформление? — спросил Громов.
— Месяц. Может, полтора.
— Июнь?
— Июнь.
Громов кивнул. Встал. У двери остановился.
— Виктор Сергеевич. Труба не доживёт до июня.
Карасёв смотрел на него — не злобно, не равнодушно. Устало. Как человек, который несёт что-то тяжёлое уже очень долго и понимает, что ещё нести.
— Ты напиши это в докладной, — сказал он тихо. — Официально. Чтобы было.
Громов написал. Официально. Числа, расчёты, прогноз. Последняя строчка: «В случае нештатного развития ситуации в весенне-летний период прошу считать данную докладную предупреждением, поданным своевременно».
Карасёв подписал. Поставил входящий номер. Положил в свою папку.
Он начал переоформлять документы в последних числах апреля. Это была механическая, долгая работа — те же данные, другие формы, другие инстанции, другие печати. По ночам Громов иногда открывал зелёную папку и перечитывал акты. Не потому что забыл — просто смотрел. Как смотрят на что-то, чему не знаешь названия.
Четвёртого мая, в понедельник, Рита сказала ему в коридоре:
— Алексей Петрович, вас там ждут.
В переговорной сидели двое — мужчина лет пятидесяти в сером костюме и молодая женщина с планшетом. Мужчина назвался заместителем прокурора района.
— Мы получили обращение, — сказал он. — От заведующей детским садом «Солнышко». По трубе на Строителей, одиннадцать. Просим объяснить, что делается для устранения угрозы.
Громов положил на стол зелёную папку. Шестьдесят один лист.
— Вот что делается, — сказал он.
Мужчина листал медленно. Женщина делала пометки. Молча. Громов смотрел в окно на улицу Строителей — отсюда не было видно двора детского сада, но он знал: там сейчас играют дети. Апрель тёплый, выпускают гулять.
— Вы подготовили письменное предупреждение руководству? — спросил заместитель прокурора.
— Да.
— Когда?
— Двадцать второго апреля.
— Какова ваша оценка текущего состояния объекта?
Громов посмотрел на него.
— Критическое. Я написал это двадцать второго апреля. И в октябре. И в феврале. Это всё в папке.
Заместитель прокурора закрыл папку. Посмотрел на Громова — внимательно, без суда.
— Мы вынесем предписание о немедленном обследовании и введении режима повышенной готовности. Замену трубы поставим на контроль прокуратуры.
Громов не ответил. Он думал про то, что режим повышенной готовности — это не замена трубы. Это просто ещё одна бумага. Но эта бумага была другая. Эта бумага означала: теперь, если что-то случится, не только у Карасёва будет папка.
— Спасибо, — сказал он.
Вечером он позвонил Паше Ефимову.
— Паша. Ты говорил про должность в «Теплоинвесте».
— Говорил. Место ещё есть.
— Мне нужно до лета закрыть один объект. Потом — готов разговаривать.
Пауза.
— Хорошо, — сказал Паша. — Буду ждать.
Громов положил телефон. Маша шла через комнату с наушниками — большими, зелёными, которые он подарил ей на день рождения. Она остановилась, посмотрела на него.
— Пап. Ты нормально?
— Нормально.
Она пошла дальше. Громов встал, подошёл к окну. На улице было ещё светло — май только начинался. Где-то в районе Строителей, в полукилометре отсюда, под землёй лежала труба пятьдесят шесть лет от роду, держалась на отложениях и на том, что никто не хотел думать о плохом.
Он думал о плохом. Это была его работа.
Он взял зелёную папку — уже шестьдесят два листа — и убрал в ящик стола. Завтра надо было дописать переоформление и отнести в управление. Послезавтра — позвонить в земельный отдел и снова объяснить про кадастровый номер. Потом ещё что-то, и ещё.
Труба под детским садом лежала в земле и держалась.
Пока держалась.