Тяжёлые лопасти вертолёта с глухим рокотом резали разряженный горный воздух, пока машина описывала широкую дугу над раскинувшейся внизу базой. Среди ослепительно белых, нетронутых снежных пиков это скопление серых бетонных корпусов выглядело инородным телом. Данил, вглядываясь в иллюминатор, ждал сигнала: без официального разрешения на посадку приближаться к этому мёртвому на вид монолиту было равносильно самоубийству.
Он прекрасно понимал, что за этой обманчивой монотонной серостью фасадов скрывается не только бесчеловечность по отношению к тем, кто заперт внутри, но и изощрённая многоуровневая система обороны. Стоило автоматике почуять угрозу, как тяжёлые металлические ставни мгновенно скользнули бы вниз, обнажая нишевые турели. Эти автоматические системы могли в считанные секунды превратить вертолёт в груду пылающих обломков, не оставив экипажу ни шанса на спасение.
Аркадий Владимирович был до крайности ревнив ко всему, что считал своим. Эта база во льдах и каждый, кто был к ней причастен, в его глазах принадлежали ему — как собственность. План хозяина по сокрытию исследований был гениально прост: несколько точечных ударов по окружающим базу вершинам. Этого хватит, чтобы разбудить спящих гигантов: тысячетонные пласты снега и камня сорвутся с горных склонов, погребая всё под собой в белой безмолвной могиле. Если чьи‑то алчные руки когда‑то протянутся к его империи, им придётся веками раскапывать каменную гробницу. Она станет вечной загадкой, похороненной в сердце гор.
Но вот разрешение получено — и вертолёт, сделав круг, сел, вздрогнув всем корпусом. Винты ещё секли воздух, поднимая пыль и сухую траву, а Данил уже спешил к открывшейся двери. Шагая по серым коридорам, он не мог помнить беседу, которая решила многое.
Когда на электронную почту — на тот самый ящик, заведённый не «на всякий случай», а под одну единственную весточку — наконец пришло письмо, Данил не сразу открыл его. Сначала просто смотрел на строку темы, на короткое имя отправителя, на аккуратную дату и время, словно это были не цифры, а координаты точки невозврата. В комнате стояла тишина, и даже системный блок казался гудящим тише обычного, как будто боялся вмешаться.
Данил выдохнул — длинно, глубоко, будто до этого держал воздух в лёгких несколько суток. Значит, правда вскрылась. Пальцы сами набрали номер. Никаких «привет», никаких вступлений. Оба понимали: такие звонки не делаются просто так.
— Надо встретиться, — сказал Данил.
На том конце пауза была короткой, ровно такой, чтобы подтвердить: услышал. Принял.
— Парк Горького, утро, шесть часов. Пробежимся и поговорим, — ответил Алексей.
Он даже не спросил, кто звонит. У него не могло возникнуть такого вопроса. Его дар работал с голосами иначе, чем слух обычного человека. По голосу он считывал человека легко и почти безошибочно: не только интонацию, тембр, но и микроскопические вибрации — тревогу, внутреннее напряжение, нарастающий страх или, наоборот, искусственно надетое спокойствие. Для него каждый голос был уникален, как отпечатки пальцев для криминалистов.
— Буду, — коротко сказал Данил.
Утро встретило его запахом мокрой земли и листьев. Небо было светлым, солнце взошло, но улицы и деревья ещё не до конца проснулись. Данил вышел на дорожку, размял плечи, сделал пару шагов, разгоняя в теле сон, и начал бежать. Ритм, дыхание — всё под контролем. Надо было прожить встречу достойно. Без суеты. Без лишних слов.
Алексей появился неожиданно, вывернув из лесной части парка. Несколько белок прыгали с дерева на дерево — сначала словно сопровождали только Алексея, потом их обоих. Они двигались параллельно, повторяя траекторию бегущих, то замедляясь, то ускоряясь: в этом было что‑то странно символичное, словно свидетели невидимой беседы под сенью деревьев.
Поначалу они бежали молча. Данил чувствовал, как Алексей держит темп — уверенно, точно. В нём всегда была собранность: будто внутри стоял метроном, не позволяющий ни эмоциям, ни усталости сбить настрой.
Первым заговорил Данил.
— Соболезную, — сказал он. — Я уважал твоего отца. Его решение… это решение сильного и любящего мужчины.
Алексей не ответил сразу. Данил заметил, как у того напряглись пальцы, как сжались кулаки — не демонстративно, а машинально. Он и сам понимал: случившееся было почти неизбежно. Несколько дней или месяцев глобально не изменили бы ничего. Но знание не обезболивает. Боль утраты всегда сильнее рационализма — это одна из самых несправедливых, но честных вещей в мире.
Наконец Алексей сказал отрывисто, почти сухо:
— Принимаю твои соболезнования. На этом закроем тему. Претензий к тебе в этом вопросе не имею.
Он вдохнул, отказал себе в эмоциях и убрал их под замок.
— Сейчас нам надо обсудить, что ты планируешь рассказать в качестве доказательства своей верности Волхвам.
Данил чуть снизил темп и из‑за этого на пару шагов отстал. Алексей, заметив, сделал ещё несколько шагов и тоже замедлился, подстраиваясь. Данил словно вынырнул из омута собственных мыслей, восстановил темп и сказал:
— Думаю, стоит им рассказать про Арсения и выставить его главной защитной силой, — он произнёс это осторожно, проверяя реакцию собеседника. — Чтобы мне поверили, необходимо говорить правду. Скажу, что был принят в вашу команду как программист. А наличие у меня дара только помогло быстрее вклиниться в ваши ряды.
Он замолчал на пару секунд. Впереди дорожка делала лёгкий изгиб.
— Ты можешь мне блок поставить? — спросил Данил и сам удивился, как спокойно это прозвучало. — Чтобы я не помнил ваших лиц. Точнее… подменить их понятие. Боюсь, мне предстоит допрос с пристрастием. И под запись. Специалисты будут досконально изучать мои ответы, и нужно исключить любую возможность моей лжи.
Алексей бросил на него быстрый взгляд.
— При твоём согласии это не будет проблемой, — ответил он.
Они остановились почти одновременно: Алексей первым, Данил — сделав ещё пару шагов по инерции и повернувшись к нему.
Воздух вокруг был прохладным, на коже выступили мелкие мурашки — то ли от холода после бега, то ли от предстоящего.
— Ты сможешь потом снять блок, чтобы воспоминания вернулись? — спросил Данил.
И вот здесь, в этих нескольких словах, из него выскользнуло то, что он до этого держал внутри: страх. Не за себя — глубже. Тот самый, который цепляется к горлу и мешает говорить ровно.
Алексей ответил спокойно:
— Ты будешь помнить почти всё. Просто при нашем следующем контакте тебе придётся заново привыкать к нашим лицам. Я сотру память о нашей беседе и о твоей договорённости с отцом.
Данил глубоко вдохнул. Ксения. Имя не было произнесено вслух, но вспыхнуло в сознании так ярко, что на мгновение затмило парк, лес, утро и даже сам разговор. Он не хотел забывать ни одной черты её лица — ни линии скулы, ни тени от ресниц. Не хотел подменять память о её голосе, звонком смехе.
— Я заменю твои воспоминания об избе, — сказал Алексей. — Всё, что ты будешь помнить: мы просто жили на окраине деревни. Поэтому людей ты не видел.
Данил кивнул резко, будто боялся передумать.
— Делай.
Алексей подошёл ближе, положил ладони Данилу на виски. Их взгляды встретились. Прежде чем мир перед глазами Данила смазался, Алексей тихо сказал:
— Она поймёт.
Данил пришёл в себя, сидя на лавке. Первые секунды он не понимал, как оказался здесь. Ноги гудели от пробежки, в груди ещё держалось учащённое дыхание. Мир был на месте: деревья, дорожка, утренний свет, люди где‑то вдали.
Он помнил всё, но с привкусом неопределённости выбора. Что важнее — сестра или обретённая любовь?
Любовь не утратила своего места в сердце, но принесла тревогу. Русая девушка с косой до пояса. Облегающий комбинезон. Движения — точные, лёгкие. Его любимая. Его точка опоры. Его слабость.
Данил шёл по коридорам здания, где скоро начнут задавать вопросы. Где проверят его верность. Заставят ли его через несколько минут сделать выбор? Станет ли его любимая следующей целью для Волхвов? Это пугало. Данил сжал пальцы так, что побелели костяшки.
После утверждения Аркадием Владимировичем финального протокола внедрения, процедура медикаментозного подавления воли была немедленно прекращена. Впервые за весь период зрелости Данил получил возможность воспринимать окружающую действительность без фильтров психотропных препаратов. Его сознание, ранее затуманенное химическими блоками, обрело ясность.
Для обеспечения его пригодности к безупречному исполнению возложенной миссии он содержался в информационном вакууме. Родители, стремясь обеспечить безопасность дочери, методично внушали сыну доктрину о высоком предназначении и необходимости безусловной верности корпоративной структуре.
Стандартная методология Волхвов предполагала инициацию дара у подопытных по достижении шестнадцатилетия. Данный возрастной порог диктовался прагматическими соображениями: биологический материал одаренных, прошедших преклонение, обладал наивысшим коэффициентом эффективности в регенеративной медицине и технологиях продления жизни.
Ритуал преклонения Данил не проходил: его предназначение состояло в необходимости внедрения в среду потомков непосредственно в фазе спонтанного пробуждения дара. Его задачей было войти в их круг, закрепиться и в кратчайшие сроки собрать максимально возможный объём сведений: структуру родственных линий, внутренние связи, уязвимости, распределение влияния и любые данные оперативной ценности.
После переезда трёхлетней малышки Лизы на базу прошло семь лет. Данил к этому времени превратился в молодого, сильного мужчину, полностью контролируемого Волхвами. Мать, измождённая многолетним давлением и враньём, не выдержала.
В тот вечер он вернулся из командировки раньше срока. В доме царила неестественная гулкая тишина. Он застал её на кухне: она сидела, ссутулившись, сжимая в дрожащих руках пожелтевшую фотографию маленькой Лизы. Отец отсутствовал. Мать плакала навзрыд — той страшной глубинной горечью, которую невозможно смахнуть со щеки при виде вошедшего сына.
— Твоя участь незавидна, сынок, — прошептала она. — Ты — подношение. Твоя кровь не принадлежит тебе, это их омоложение. Неизвестно, почему они ждут, но результат всегда один. Они высосут из тебя всё до последней капли ради своих бесконечных лет.
Он молчал, глядя на рыжие кудряшки сестры на снимке. В тот вечер мать рассказала всё, что знала, пытаясь открыть сыну глаза.
— Им не нужны ведуньи, — горько продолжала она. — А так как у нас с твоим отцом кровь после преклонения показала одинаковый маркер, разрешения на зачатие второго ребёнка нам никто не давал. Наша кровь чаще приносит дар прорицательницы, который не проявляется в полной мере. Только погоду предсказывать да цветы растить.
Позже Александр скажет ему, что это была еще одна ложь: ведунью должно принять Древо, и тогда она войдёт в силу и получит доступ к сокровенному.
— Твой отец проводил множество экспериментов, пытаясь получить мальчика. Но при скрещивании наших материалов каждый раз получалась девочка, — её голос дрогнул. — Тогда они выбрали другого мужчину. Я видела только его фотографию: Лизе достались его кудрявые рыжие волосы.
Данила готовили как элитного солдата, верного пса, готового сложить голову за абстрактное «Высшее благо». Но в тот вечер мнимая святость цели исчезла. Правда открыла ему глаза. Только то, что его эмоции были под контролем препаратов, не позволило сорваться, а лишь усилило концентрацию на новой цели. Тогда он принял решение начать поиски тех, кто сможет помочь вернуть сестру и уничтожить Волхвов.
Столько мыслей шумело в этих коридорах, что Данил едва выдерживал их натиск. Он стоял перед дверью несколько минут, словно прикованный взглядом к холодной ручке, не в силах понять, зачем вообще пришёл. Мысли о сестре медленно, но неотвратимо вытянули его из тусклой неясности. Всё должно было решиться сейчас: права ли была интуиция, были ли его воспоминания искренни или подменены. Если память ложна — он окажется бесполезен, понижен до уровня обыкновенных доноров; если правдива — в его жизни вспыхнет новый близкий человек, и прежние приоритеты рассыплются, словно карточный домик. Сердце подсказывало одно, разум — другое, а дверь всё ещё молча ждала, приглашая сделать шаг. Ожидание, по сути, бессмысленно — пути назад нет.
Лаборатория ничем не отличалась от тысячи подобных: сверкающий хром, матовое стекло, ряды одинаковых приборов. Оборудование было новейшим: аппараты для секвенирования третьего поколения, системы автоматизированной культуры клеток, криоконтейнеры с управляемой зоной температур. Часть приборов ещё не успела появиться в свободной продаже. На стеллажах, как и полагается, — ряды пробирок и флаконов, аккуратно промаркированных: «Образец №…», «Параметры», «Дата взятия». Осознание того, что перед ним не просто стекло с жидкостью, а возможные зачатки новых линий, зарождало ужас. Многие пробирки были помечены красным крестом: образец не прошёл контроль жизнеспособности или не соответствовал профилю.
В комнате находились двое: глава проекта и его заместитель. Между ними разворачивался разговор.
— Показатели смеси неожиданно стабильны на третьем пассаже, — сказал старший, не поднимая головы от терминала. — Модифицированный промотор держит экспрессию на низком уровне. Это даёт шанс на устойчивую эпигенетическую память без полной дерепрограми.
— Но в параллельном наборе у нас высокий процент апоптоза в эмбриональных агрегатах, — ответил младший. — Сортировка показала рост маркеров плацентарной линии. Значит, при слиянии клеточных популяций, мы получаем перекос в направлении трофобласта. Это объясняет отрицательные критерии по жизнеспособности в первой серии.
Разговор шёл о методах получения гибридных линий на клеточном уровне. То, что на бумаге выглядело как «смешивание донорских клеток», в реальности означало химию, физику и молекулярную инженерию.
— Получение высокопроизводительной плазмы, — продолжил старший, — всё ещё зависит от исходного эпигенома. Парадокс в том, что, у так называемых одарённых, исходный эпигенетический профиль даёт преимущество — но только если он не активирован. Наша гипотеза: при дремлющей экспрессии специфических регуляторных сетей, слияние ядра и цитоплазмы ведёт к частичному сохранению благоприятной конфигурации хроматина. Если же дар активен, происходит хаотичная активация транскриптов — и гибрид нестабилен.
— Значит, возраст материала влияет лишь опосредованно — через степень метилирования и длину теломер, — заметил заместитель. — Доноры, не достигшие шестнадцати лет, дают меньше соматических мутаций и более «чистый» эпигеном. Это снижает вариабельность.
Ожидание затянулось. В лаборатории его словно не замечали: сотрудники вели свои разговоры абсолютно уверенные, что информация не покинет помещения. Данил со слов отца знал многое об исследованиях: официально работая в секретной лаборатории при правительстве, он был негласным руководителем проекта по увеличению чистоты исходного эпигена. Ведь чем чище материал, тем выше шансы получить устойчивую линию при минимальной внешней коррекции. Поэтому, услышав разговор, он не сильно удивился, что возраст подопытных постепенно снижается: лаборатория искала компромисс между эффективностью и контролем.
Данил подошёл ближе к одной из полок. За стеклом — пробирка с пометкой: «№ 1187 — профиль: повышенная нейросинаптичность; эпигенотип: стабилен при торможении экспрессии». Рядом — та же пометка, перечёркнутая красным. Данил провёл пальцем по ярлыку и прочитал запись: «Отказ по критерию экспрессии трофобластных маркеров. Рекомендовано уничтожение».
Он вспомнил строки в протоколах: «Образцы, отмеченные красным, не подлежат дальнейшему культивированию, уничтожаются в присутствии наблюдателя, запись в журнале обязательна». Глядя на пробирки с красными крестами, он понимал — им не дадут права на жизнь. Моральная сторона вопроса никого из присутствующих не волновала. Медикаментозное блокирование эмоций применялось ко всем на территории базы.
— Данил Владимирович, пройдёмте, — голос блондинки в белом халате на высоких каблуках вырвал его из размышлений. Она сделала шаг вперёд так решительно, будто от её движения зависела координация всего помещения. — Профессор вас ожидает.
В памяти Данила всплыли слова отца о профессоре: «Этот человек сумасшедший до состояния, когда слова не в силах описать. Садист по природе. Если Аркадий хоть чем‑то удержал рассудок, то профессор безнадёжно сошёл с ума задолго до моего рождения».
И вот, наконец, представилась возможность увидеть профессора лично. Он выглядел моложе, чем ожидал Данил: спортивное телосложение, тёмно‑русые волосы с редкой сединой, очки, сдвинутые низко на носу. Лицо было простое, без аристократических черт, с носом «картошкой», который придавал некоторую приземлённую доброжелательность, взгляд же оставался острым, почти играющим.
— Здравствуйте, Данил, — произнёс профессор так, будто приветствовал давнего знакомого. — Ты очень похож на своего отца.
Голос звучал противно, словно скрежет. Затем он добавил с лёгкой усмешкой:
— А вот на сестру — нет, — улыбка была почти зубастой: в ней читалась намеренная провокация. Всё в его поведении говорило: допрос начнётся не с вопросов, а с попытки выбить равновесие.
— Где моя сестра? — спросил Данил. В голосе не было дрожи. В нём сквозила сталь решимости.
Профессор сделал паузу, словно выбирая наиболее болезненную форму ответа.
— Она мертва. Подробности ты узнаешь, если пройдёшь проверку.
Слова отозвались у Данила пустотой. Ноги подкосились, он опёрся на кресло и медленно сел. ««Мертва»», —прошептал он. Мысль о бессмысленности зациклилась, руки опустились, взгляд потух.
Профессор, наблюдая без всякой жалости, словно теряя к нему интерес, пожал плечами.
— Даже так, — произнёс он спокойно. — Думаю, всё пройдёт быстро. Подготовьте его.
Вошли двое в камуфляже: их движения были безэмоциональны и точны. Они взяли Данила под руки и подвели к креслу. Его зафиксировали крепко: сопротивление казалось бессмысленным.
Профессор подошёл ближе, держа в руке шприц.
— Ну что ж, теперь поговорим откровенно, — произнёс он.
— Поговорим, — ответил Данил. Он закрыл глаза и почувствовал, как игла проколола вену. Реальность начала расплываться, сознание отступало. Перед глазами всплыла незнакомая рыжеволосая девушка: ветер трепал её короткие волосы, губы шептали что‑то едва слышное. Она была так близко, что Данил мог различить каждую черту, хотя не знал её имени. «Я тебя жду», — донёсся её шёпот и застрял в голове, словно стрела в щите.
Казалось, времени больше не существовало: остались только голос профессора — холодный и расчётливый — и образ, который тянул его прочь.