Люся пришла в шесть утра, как всегда.
Взяла тележку из кладовки — та скрипела на одном и том же колесе уже три года, — надела перчатки, взяла мешки. В реанимации ночная смена только что закончилась. Медсестра Вика уже ушла. Дежурный врач Ступин дремал вординаторской, закрыв дверь. На посту никого.
Люся работала тихо. Она умела не шуметь — научилась за двенадцать лет. В реанимации не разговаривают громко, не хлопают дверями, не тянут каталку рывком. Это не правило. Это просто так получилось само.
Первый бокс, второй, третий. В четвёртом лежал дед с инсультом, которого привезли позавчера. Люся видела, как приезжала его дочь — молодая, в норковой шубе, явно не спала. Стояла у стекла и смотрела. Потом ушла, не оглянувшись.
Люся забрала мусорный пакет из угла четвёртого бокса, завязала, опустила в тележку.
И тут почувствовала — что-то твёрдое внутри.
Она открыла пакет прямо там, в углу бокса, быстро, пока никто не видит. Перчатки мешали, она всё равно нашла на ощупь.
Ампула.
Маленькая, стеклянная. Люся повернула её к свету. Прочитала маркировку — и остановилась.
Промедол. Один миллилитр.
Она знала, что это. За двенадцать лет в реанимации многое понимаешь, даже если ты не медсестра, а санитарка. Промедол — это учёт. Это журнал. Это две подписи. Это ампула, которую нельзя просто выбросить в мусор.
Люся стояла в углу четвёртого бокса, держала ампулу в перчатке и не двигалась секунд двадцать.
Дед на кровати дышал — медленно, с присвистом. Аппарат пикал.
Она сжала ампулу в кулаке и вышла.
Вика работала в реанимации пять лет. Люся помнила, как та пришла — молоденькая, с косичкой, боялась всего. Потом перестала бояться. Потом у неё родилась дочка, она вышла в декрет, вернулась через год и уже не смотрела на пациентов так же, как раньше. Не потому что плохая. Просто устала — Люся это видела. Вика жила в Подмосковье, добиралась час двадцать, ночные смены брала за деньги, а не по желанию.
Это не было оправданием. Это было просто.
Люся прошла к посту. Поставила тележку. Подошла к раковине, сняла перчатки, вымыла руки. Ампула лежала в кармане халата — она переложила её туда в боксе, пока никто не смотрел.
Дверь в ординаторскую была закрыта. Там спал Ступин.
Люся знала, что надо делать. Постучать, войти, сказать: нашла в мусоре, четвёртый бокс. Ступин проснётся, начнётся разбирательство. Вика получит звонок. Потом — разговор с заведующей. Потом — комиссия. Может, ничего не будет. Может, всё будет.
Люся стояла у раковины и смотрела на дверь ординаторской.
Она не пошла.
Взяла тележку, поехала дальше — скрипящее колесо, бокс пятый, бокс шестой.
Дома у неё был сын Алёшка, восемнадцать лет, первый курс техникума. Хороший парень. Ленивый немного, но хороший. Муж умер семь лет назад — сердце, прямо на работе, в сорок три года. С тех пор Люся одна.
Зарплата санитарки — двадцать одна тысяча. Плюс иногда подработка в выходные — убирала у пожилой соседки через дом, та платила пятьсот рублей за три часа.
Люся не жаловалась. Некому было жаловаться, да и незачем.
Ампулу она положила в карман и думала о ней весь остаток смены. Убирала, возила тележку, меняла пакеты — и думала.
Не о том, что теперь делать. О том, почему она её взяла.
Потому что испугалась. Вот и всё. Не за Вику — за себя. Нашла санитарка ампулу в мусоре — кто виноват? Неизвестно. Может, и санитарка.
Она знала, что это звучит глупо. Она знала, что так нельзя думать. И всё равно думала именно так, потому что двенадцать лет в реанимации научили её одному: меньше говоришь — больше работаешь. Никто её не учил молчать. Само получилось.
Смена закончилась в девять.
Люся переоделась в раздевалке. Ампула лежала в кармане уличных брюк. Она достала её, подержала в руках. Стекло было холодным.
В раздевалку зашла Тамара — другая санитарка, дневная смена.
— Привет, Люсь. Как там ночью?
— Тихо, — сказала Люся.
Тамара начала переодеваться, болтала о чём-то — о сыне, о ценах на яйца, о том, что в столовой снова дали подгоревшую кашу. Люся слушала и смотрела в свой шкафчик.
Потом Тамара ушла. Люся закрыла шкафчик.
Вышла в коридор. Дошла до конца коридора, где был туалет для персонала. Зашла. Заперла дверь.
Достала ампулу.
Постояла.
Потом взяла её двумя пальцами и положила в карман куртки. Вышла из туалета, дошла до выхода, прошла через вахту, кивнула Петровичу.
На улице был март. Серый, мокрый. Люся шла к автобусной остановке и думала о том, что надо купить хлеб и, наверное, картошки. Что Алёшка, скорее всего, ещё спит. Что скрипящее колесо тележки надо бы смазать, но она уже три раза говорила завхозу и ничего.
Думала о чём угодно, только не об ампуле.
На остановке стояла женщина с коляской. Ребёнок внутри спал. Люся встала рядом, смотрела на ребёнка — маленький, лет восьми месяцев, щёки красные.
Подошёл автобус.
Люся не села.
Дождалась, пока автобус уедет. Достала телефон. Нашла в контактах — Вика (реанимация). Они никогда не разговаривали по телефону. Номер был записан на случай пересменки, если что-то срочное.
Набрала сообщение: «Вика, это Люся санитарка. Нашла сегодня в мусоре четвёртого бокса ампулу промедол. Не знаю что делать. Напиши».
Постояла. Прочитала снова.
Удалила.
Следующий автобус пришёл через восемь минут. Люся села.
Дома Алёшка действительно спал. Люся разулась тихо, поставила чайник. Пока закипал — сидела за кухонным столом и смотрела на клеёнку. Клеёнка была старая, в цветочек, её купили ещё при муже.
Ампула лежала на столе перед ней.
Она взяла её. Посмотрела на свет — стекло чистое, внутри прозрачная жидкость. Целая. Не вскрытая.
Значит, не использовали. Значит, просто выбросили.
Или потеряли.
Или — ещё что-то, о чём Люся не хотела думать.
Чайник закипел. Она встала, налила кипяток в кружку, бросила пакетик. Села обратно.
Из комнаты донёсся звук — Алёшка проснулся, зашаркал в туалет. Потом на кухню.
— Мам. — Он увидел её. — Ты уже пришла?
— Да.
— Чай? — Он потянулся к чайнику.
— Налей себе.
Он налил. Сел напротив. Посмотрел на стол — ампулы там уже не было, Люся убрала её в карман куртки, пока он шёл по коридору.
— Ты чего такая, — сказал Алёшка. Не спросил — просто сказал.
— Устала.
— Ночная же.
— Ночная.
Он покивал. Отхлебнул чай. Полез в телефон.
Люся смотрела на него. Восемнадцать лет. Похож на отца — лоб, нос. Руки большие, как у отца. Алёшка не знал, что у неё в кармане. Не знал, что она уже два часа не может решить простую вещь.
Она встала. Пошла в прихожую. Достала куртку. Нашла в кармане ампулу — последний раз подержала в руке.
Потом вернулась на кухню, подошла к мусорному ведру, открыла крышку.
Положила ампулу обратно.
Закрыла крышку.
Алёшка не поднял голову от телефона.
Потом она всё-таки позвонила. Не в тот день — через два дня, когда вышла следующая смена и увидела Вику в раздевалке. Вика красила губы, торопилась домой. Люся остановилась у двери.
— Вик.
— А, Люсь, привет. — Вика не обернулась, смотрела в зеркало.
— Я хотела сказать. — Люся помолчала. — Позавчера. В четвёртом боксе. Я нашла в мусоре ампулу.
Вика опустила помаду. Повернулась.
— Какую ампулу.
— Промедол.
Тишина была секунды три. Потом Вика сказала:
— И где она.
— Выбросила. Домой унесла сначала, потом выбросила. Не знала что делать.
Вика смотрела на неё. Люся смотрела на Вику. Обе стояли в раздевалке под синей лампой, которая гудела уже полгода.
— Зачем ты мне это говоришь, — сказала наконец Вика. Тихо, без злости.
— Не знаю. — Люся взяла пальто. — Не хотела молчать.
Вика отвернулась к зеркалу. Снова взяла помаду.
— Ладно, — сказала она в зеркало.
Больше ничего не сказала.
Люся оделась. Вышла из раздевалки. Прошла по коридору, кивнула Петровичу на вахте, вышла на улицу.
Март всё ещё был серым. Но сухим — вчера подморозило, и лужи затянуло тонкой коркой. Люся шла к остановке и слышала, как корка хрустит под ногами — не противно, а как-то коротко и чисто.
Она не знала, что сделает Вика. Не знала, позвонит ли та заведующей, или промолчит, или скажет что-то, о чём Люся потом пожалеет. Она не знала, правильно ли поступила — тогда, в раздевалке. И тогда, позавчера, когда взяла ампулу из мусора.
Она знала одно: скрипящее колесо на тележке надо смазать. Завтра скажет завхозу ещё раз. И если не починят — скажет заведующей. Скажет спокойно, без крика. Просто скажет.
Автобус пришёл вовремя.
Люся села у окна. Смотрела, как город едет мимо — серые дома, синие ларьки, дерево с воронами. Потом закрыла глаза.
Надо купить картошки. Алёшке сегодня к восьми.
Она ехала домой.