«Дети‑стесняшки» — как мило прозвучало! Я‑то думала: Дима — нехочуха, саботажник, упрямец, который нарочно игнорирует все наши просьбы. А он просто стесняется. Стесняется кашлянуть в полную силу, показать слабость, попросить о помощи.
В 6 утра мы вызвали скорую — потому что собственный ресурс исчерпан, и страх (а может, разум) победил.
Увидев аккуратную укладку девушки‑фельдшера, я почувствовала, как плохо выгляжу. Саша сказал, что у меня сегодня особенно красивое и гладкое лицо — как из журнала. Муж льстит, понятное дело.
Врач осматривал ребёнка, поблёскивая тремя перстнями с завитушками. «Наверное, выступает в рок‑группе между сменами», — почему‑то предположила я.
Интересно, что бросается в глаза в моём облике — мятая рубашка или красные после трёх бессонных ночей глаза?
Трое младших детей подхватили какой‑то вирус в игровой, и мгновенно наш дом превратился в лазарет. Раз в год такое случается — это не страшно. Я знаю, как лечить и чем спасаться, и, как правило, всё заканчивается быстро и легко. Но в этот раз что‑то шло не так.
Диму душил кашель, но он всеми силами пытался его внутри себя подавить, сохранить, не выпустить на волю. Ночами это выглядело особенно страшно, и мы поехали за экспертным мнением к платному педиатру.
— Ну, с такими диагнозами мы обязаны вас госпитализировать, — врач со скорой прочёл заключение педиатра и посмотрел мне в глаза. — Готовы лечь?
— Только вместе с ребёнком.
Врач кивнул. Я сделала вид, что собираюсь, хотя сумка давно собрана.
Дима был внутри скорой впервые. Каждую деталь он удивлённо рассматривал и молча показывал мне на неё глазами: «Мол, смотри — огнетушитель, смотри — прозрачный люк над головой».
Я кивала. Разговаривать мешали лязг, стуки и сильная тряска. Просёлочно‑полевая дорога всячески сопротивлялась нашему отъезду. От задней двери нещадно сквозило по ногам, а в лицо била волна горячего воздуха из печки. Чтобы меня не укачало, я стала вспоминать, что забыла взять. У меня столько сваренного мыла — видов десять, — а я ни одного кусочка не взяла. Эх, как трудно структурировать мысли, когда болеет ребёнок! На два шага вперёд не предусмотришь.
Диму не положили, а посадили напротив меня.
— Держитесь друг за друга, ведь тут не за что больше держаться, — сказала фельдшер. — Если что, зовите, — и села к нам спиной.
Дима пытался выглядывать в закрашенные наполовину окна и в какой‑то момент увидел догоняющую нас вторую машину скорой помощи. Для него всё стало остросюжетным, и он тихо произнёс:
— Мам, я боюсь.
Я его обняла и прислушалась к себе: нет ни капли страха, ни тени сомнения. Никто из пятерых детей ни разу не лежал в больнице за 18 лет моего материнства, но тут… Я не выдержу четвёртую ночь одна.
Волну страха я испытала, когда скорая остановилась перед старой прямоугольной трёхэтажкой — с виду под снос. Пока мы подходили к двери с табличкой «Детская городская больница», я успела проверить сигнал интернета и пыталась сориентироваться: куда, если что, вызывать такси?
Мы поднимались по старым обшарпанным ступенькам. Их давно не чинили. Окна затемнённые не искусственно — их просто лет десять не мыли. Пыль и грязь на стёклах искажали свет, делая его тусклым и болезненным.
На втором этаже «Паллиативное отделение» — мы пошли выше: приёмное — на третьем. Взгрустнулось. Мир болезней и ослабленных детей так далёк и так близок: нас разделяет всего лишь дверь, всего лишь лестничный пролёт.
Приёмное встречало нас чистыми бахилами, зелёными диванчиками и детским радио. Контраст с лестницей поражал. В светлом просторном коридоре никого не было. Я не удержалась и заглянула в первую палату: две деревянные кроватки‑маятника, две взрослых кровати, стол и окна в пол. Солнце освещало палату полностью — она пустовала.
Врач в приёмном была строга и опытна.
— Там пять детей, всё серьёзно, — дал о нас краткую характеристику врач с перстнями, заполняя бумажки.
После этого мы перестали мериться авторитетами и заговорили на равном человеческом языке.
Первые пять минут разговор не клеился из‑за её ошибочного убеждения, что мы прикатили на скорой за бесплатной консультацией. Так все делают. Я убеждала, что мы не все и готовы остаться. Даже продемонстрировала укомплектованную сумку.
— Ну что, кладём? — дважды уточняла в приоткрытую дверь санитарка средних лет. С таким добрым лицом, что я не то чтобы была готова — я уже захотела остаться. Просто чтобы быть под присмотром этих спокойных, уверенных людей.
— Мы пока беседуем, — ответила ей наша врач. И я почувствовала, что нас не оставят. Да я и сама видела по Диме, что он не выглядит как ребёнок, которому надо быть в больнице. Изначально тихий, он выглядывал за дверь — его интересовало, что там в конце коридора. Интерес всегда оживляет. А взятая из дома игрушечная капибара прибавляла ему храбрости.
Врач в приёмном осмотрела ребёнка с пристрастием — прямо провела целый экзамен на пригодность. И правильно: чтобы в больничных стенах остались только те, кто должен.
— Я не могу подтвердить эти диагнозы. С таким списком проще добить, чем вылечить, — читая заключение педиатра, сказала врач.
— Он совсем не откашливается. И задыхается в кашле.
— Мамам детей‑стесняшек я рекомендую два способа — так я растила своих детей, теперь внуков. Купите надувных шаров. Пусть в день надувает по три штуки. И второй: налейте в плошку воды, дайте соломинку для коктейля — пусть надувает пузыри пять‑семь минут. Это и дыхательная гимнастика, и игра. Детям нравится.
Я не вижу оснований вас класть. Попробуйте скорректировать лечение. Если что‑то не понравится — милости просим.
— Не положили? — грустно спросила санитарка, увидев, что мы снимаем бахилы. В её голосе прозвучала искренняя забота — будто она уже успела привязаться к нам за эти полчаса.
— Здравствуй, доченька, — послышалось за закрытой дверью. Врач, отпустив нас, звонила по телефону. Её внук — совершенно здоровый ребёнок — в 10 лет заболел обычной простудой, а поверх неё наложился вирус, который привёл к частичной парализации.
Она рассказала об этом, узнав о нашей Насте. История произошла давно, но каждое её слово было пропитано болью. Кажется, что врач в семье — это гарантия избежать таких ситуаций. Но бывает так, что, спасая других, своим помочь не можешь. И в чувстве вины так легко утонуть.
Она сочувствовала мне, а я ей. Только Богу известно, что они вместе с дочерью пережили за 10 дней, когда ребёнка полностью парализовало и утешительных прогнозов никто не давал. Сейчас наша Настя социализирована и при деле, а её внук пробует кататься на лыжах. Да, родные с особенностями — это трагедия, но это и новый путь, и новый взгляд на привычные вещи. Прокачивается чувствительность и внимательность. Сострадание к другим. Сердце будто больше стало: оно вмещает уже не только своих детей, но и чужих. Боль всего мира вмещает это сердце.
Оплачивая сегодня кофе, я увидела баночку для чаевых с надписью «Потом решу, на что». Несформированная такая мечта у девушки‑бариста. А может, сформированная: просто здоровье и счастье не купить, а остальное без них не имеет значения.
Я бросила в баночку несколько монет. Бариста улыбнулась, а я вышла на улицу, вдыхая весенний воздух полной грудью. В кармане лежал список рекомендаций от врача, в голове звучали её слова, а в сердце поселилась уверенность: мы не одни. Даже в самых тёмных моментах есть свет и опора.
Дима бежал впереди, подбрасывая камешки, и что‑то весело напевал. Я шла следом, наблюдая за ним, и впервые за несколько дней почувствовала, как тяжесть отпускает. Страх отступает. Остаётся только любовь — простая, безусловная, всепобеждающая. Иногда самое важное в лечении — это человеческое тепло и участие.
