— Вы жена Олега Дементьева?
Я посмотрела на неё. Живот — месяцев шесть, может семь. Кольцо на пальце. Руки спокойные.
— Была.
— А я — есть.
Стояла и смотрела на неё. Три секунды, наверное. Или пять. Потом дошло: мы пришли к одному нотариусу, по одному делу, и квартира свекрови — это вообще не то, зачем я сюда приехала. Совсем не то.
В сумке лежала доверенность Олега — старая, ещё с тех времён когда мы были женаты и он оформлял на меня всё подряд, потому что сам не любил бумажную возню. Я не проверила, действует ли она ещё. Просто взяла и поехала. Как всегда брала и ехала, семь лет подряд, и после развода тоже — просто по инерции, наверное, или потому что не умею иначе.
Взяла номерок. Села.
Она села через два кресла. Мы не разговаривали.
Олег позвонил в воскресенье. Голос как всегда — ровный, чуть усталый, такой который ни в чём не заподозришь.
— Марин, там с мамой вопрос. К нотариусу надо съездить, я не могу отгул взять.
— Хорошо.
— Доверенность старая у тебя, но должна подойти. Ты же знаешь, как там делается.
Знала. Семь лет возила Валентину Николаевну по врачам — сначала пока были женаты, потом и после развода тоже, она просила и я ехала. Знала номера всех её полисов, помнила какие таблетки она не может глотать целиком. После больницы ездила через день. Привозила творог который она любила — почему-то именно зернистый, девять процентов, другой не ела. Сидела рядом пока она дремала. Она держала мою руку.
Говорила: доченька.
Я верила этому слову. Это была моя главная ошибка — не то что возила и сидела, а то что верила.
Крикнула Артёму — будешь чай?
Тишина. Он сидел в трёх метрах за закрытой дверью. Слышал.
Что-то было не так с сыном уже месяца три, может четыре. Я всё пыталась поймать — что именно. Он отвечал когда спрашивали, делал что просили, просто стал как будто дальше. На какой-то шаг, который не измерить и не назвать. Я думала — возраст. Шестнадцать лет, всё понятно.
Оказалось, не возраст.
Поставила чайник. Стояла у окна, смотрела на улицу. Темнело рано, по-зимнему.
Валентины Николаевны не стало в феврале. Артём позвонил мне сам — голос ровный, только дышал чуть громче. Олег позвонил через час, сказал «мама» и помолчал.
Я приехала. Сидела пока не появились остальные. Потом уехала — меня никто не попросил остаться, я и не стала. Мы в разводе были, это надо помнить.
На прощании стояла в стороне и думала: вот и всё. Семь лет, творог, таблетки, доченька — и вот стою в стороне, и это правильно, наверное, так и должно быть. Странно только что не плакала. Не потому что не горевала. Просто что-то внутри уже знало, что ещё не конец этой истории. Хотя откуда знало — не понимаю.
Новую жену Олега я не увидела. Или не знала кого искать.
Оказалось — второе.
Нотариус вызвала нас обеих.
Я не сразу поняла почему. Потом дошло — наши номерки шли подряд, документы касались одного адреса. Ленинская, сорок два. Этот адрес я знала как собственный, наизусть, как дату рождения.
Мы сели по разные стороны стола. Женщину звали Катя — нотариус обратилась к ней по имени-отчеству. Никакой папки с закладками, просто паспорт и листок. Она выглядела так, будто и сама не до конца понимает зачем здесь.
— Квартира по данному адресу оформлена договором дарения. Апрель прошлого года. Одаряемая — Екатерина Сергеевна Дементьева. В наследственную массу не входит.
Апрель прошлого года.
Я вспомнила апрель. Валентина Николаевна тогда лежала после больницы — первый этаж, палата на четверых, окно на парковку. Я приезжала через день. Она брала мою руку и держала, крепко, как ребёнок держит — будто боялась что уйду. Говорила: не знаю что бы я без тебя. Говорила: доченька.
Именно тогда она подписала.
Пока я привозила творог и держала её за руку — она уже всё подписала. Вот такое кино, как говорила моя мама про совсем другие вещи. Вот такое кино.
— Марина Алексеевна, вы хотите что-то уточнить?
Я смотрела на бумаги. Потом на Катю. Она смотрела в стол.
— Нет. Спасибо. Я поняла.
Встала. Вышла в коридор.
Остановилась у окна. За стеклом шёл дождь — мелкий, ноябрьский, такой который не льёт а просто висит в воздухе и никуда не торопится. Я смотрела на него пока не перестала видеть.
Позвонила Олегу.
— Ты знал?
Пауза. Длинная пауза, в которой уже был ответ.
— Мама сама решила. Это было её право.
— Я спросила: ты знал.
— Не буду это обсуждать.
Нажала отбой.
Телефон в руке был холодный. Или руки — я не разобрала уже.
Катя вышла из кабинета. Встала рядом. Не враждебно — как человек которому неловко и который не знает говорить или нет, и выбирает говорить, потому что молчать ещё хуже.
— Он мне не объяснял про квартиру, — сказала она. — Я думала просто наследство, как обычно бывает.
— Наверное так удобнее, — сказала я.
Она кивнула. Помолчала. Потом машинально погладила живот — не заметила что делает.
Я надела пальто. Вышла.
Артём сидел на кухне. При мне отложил телефон — я это заметила, запомнила.
— Нормально всё?
— Нормально. Артём, можно один вопрос?
Он посмотрел.
— Папа говорил тебе что-нибудь про бабушкину квартиру?
Пауза. Маленькая, но я её поймала — я его мать, я умею ловить его паузы, это, наверное, единственное чему учишься за шестнадцать лет.
— Говорил что ты сама отказалась. Что не захотела разбираться. Обиделась и ушла.
Я села.
— Артём. Я сегодня узнала об этой квартире первый раз в жизни. От нотариуса. Рядом со мной сидела новая жена отца. Никакого отказа не было — никогда, ни одного разговора.
Он смотрел на меня.
— Папа говорил… что ты всё преувеличиваешь. Что так тебе кажется.
— Знаю, — сказала я. — Это он умеет.
Артём встал. Ушёл в комнату — я слышала как он там ходит, туда-сюда, туда-сюда, три шага в одну сторону, три обратно, маленькая комната. Я сидела смотрела на клеёнку на столе — зелёную, в мелкий рисунок, мы купили её ещё когда жили все вместе. Три года собиралась выбросить. Всё не выбрасывала.
Артём вернулся. Телефон открытый — положил передо мной. Молча.
Я читала.
Олег писал сыну часто. Про футбол, про учёбу, про лето и планы — дружелюбно, по-отечески, хорошие письма если не знать. А между этим — коротко, почти случайно, так что не сразу и заметишь если не искать:
«Мама опять нервничает, не обращай внимания».
«Ты же знаешь как она всё драматизирует».
«Я пытаюсь с ней нормально — она не хочет».
«Имей в виду: она иногда говорит вещи которые не совсем соответствуют».
«Ты взрослый. Сам смотри. Но ты же видишь какая она стала».
Я дочитала. Закрыла телефон.
Артём стоял — я не заметила когда он пересел в дверях, просто вдруг он был там.
— Мам. Я не знал что это так… системно.
— Я тоже не знала.
Помолчали. За окном всё тот же мелкий дождь.
— Извини, — сказал он.
— Ты верил отцу, — сказала я. — Это правильно. Это так и должно быть.
Он сел рядом. Я встала, поставила воду. Он начал рассказывать про школу — что-то про физика и несправедливую оценку, неважно что, важно что начал. Я слушала и резала хлеб. Масло было холодное, крошилось, я мазала кое-как и думала: ничего, сойдёт.
Поели. Про отца — ни слова с обеих сторон.
Ночью не спала.
Лежала смотрела в потолок. Думала: зачем ехать к нему, что это изменит, чего я хочу этим добиться. Потом перестала спрашивать себя зачем — всё равно не отвечу честно. Просто поняла: я еду потому что эта женщина имеет право знать с кем живёт. Кто-то должен был сказать это мне — лет семь назад, или пять, или хотя бы три. Никто не сказал. Ну вот.
Утром собралась и поехала.
Катя открыла дверь. Увидела меня. Не испугалась — просто стала чуть собраннее, как человек который ждал чего-то похожего и всё равно не совсем готов.
— Олег дома?
— Да.
— Пять минут. Можно войти?
Посторонилась молча.
Олег вышел в коридор. На лице раздражение — не успел убрать или не захотел.
— Марин, что за…
— Не к тебе.
Повернулась к Кате. Достала телефон, открыла переписку, положила на комод.
— Посмотри когда будет время. Это Олег и наш сын, последние полгода. Там нет ничего страшного — просто видно как он работает с чужим восприятием. Это полезно знать. Для себя. Для ребёнка который скоро появится.
Катя смотрела на телефон. Взяла. Положила. Потом снова взяла — и уже не положила.
— Всё, — сказала я. — Удачи вам.
Повернулась.
— Марина, — сказал Олег. Тихо, совсем другим голосом. — Подожди. Давай поговорим.
Я остановилась. Рука на ручке двери.
— Я просто не хотел чтобы он тебя жалел, — сказал Олег. — Понимаешь? Чтобы он на меня смотрел через эту жалость к тебе. Я не хотел так.
Я стояла спиной к нему.
Вот оно. Не злость, не жадность, не чужая женщина и не квартира. Просто — не хотел чтобы сын жалел. Чтобы не выглядеть хуже. Семь лет рядом с человеком и я не знала что такое вообще возможно — так думать, так строить, так методично, год за годом.
Повернулась.
— Нам не о чем говорить, Олег. У тебя скоро ребёнок. Вот этим и занимайся.
Вышла.
На лестнице пахло чужим ужином и немного сыростью. Я спустилась, вышла на улицу — дождь к тому времени кончился, асфальт блестел под фонарями, кто-то выгуливал собаку на другой стороне, собака тянула поводок и не слушалась.
Я шла и думала: ничего не чувствую. Потом поняла — чувствую. Просто не то что ожидала. Не злость. Не облегчение и не победа никакая.
Что-то похожее на тишину после того как долго шумело.
Артём пришёл через неделю. Без предупреждения — позвонил в домофон, поднялся, снял куртку, прошёл на кухню как к себе домой. Раньше так и ходил.
— Есть что-нибудь?
— Суп. Будешь?
— Давай.
Поели. Он говорил про школу — длинно, с деталями, перескакивал с одного на другое, как раньше говорил. Я слушала. Про отца не спрашивала. Он не говорил.
Перед уходом обнял — крепко, молча, постоял секунду.
— Пока, мам.
— Пока.
Дверь закрылась. Я убрала тарелки, включила воду, стояла смотрела как течёт.
Вечером сидела за ноутбуком. Отчёты, цифры. На краю экрана — договор аренды моей однушки. Три года одна и та же сумма, я её знаю наизусть как таблицу умножения. Смотрела на неё и думала: квартира на Ленинской стоит в двадцать раз больше. Наверное. Я не проверяла и не буду.
Закрыла ноутбук.
Пошла на кухню, поставила кофе. Стояла у окна пока варился — фонари, мокрый асфальт, редкие прохожие, всё как всегда.
Столько лет ждёшь одного слова от одного человека. Не денег, не квартиры — просто: я видел, я понимаю, ты много сделала. И в какой-то момент перестаёшь ждать. Не решаешь перестать — просто однажды замечаешь что уже не ждёшь, и не помнишь когда это случилось.
Налила кофе. Взяла кружку обеими руками.
За окном засмеялась какая-то женщина — мимолётно, уже удаляясь, я даже не увидела кто.
Кофе был хороший.
