Леша со Светой поженились год назад, и первые месяцы их совместной жизни напоминали хорошо смазанный механизм, где каждая шестеренка идеально подходила к другой. Они въехали в просторную двушку, которую Леше оставила бабушка, и с головой ушли в подготовку к главному событию: зачатию ребенка.
Они обошли всех мыслимых и немыслимых врачей, вылечили все больные зубы, перешли на паровую пищу без соли и сахара, а Алексей, который по пятницам привык расслабляться с бутылочкой темного нефильтрованного, торжественно завязал с этим делом. Не потому что сам захотел, а потому что Света сказала: «Мы должны подойти к этому вопросу с максимальной ответственностью, Лёша! Ты же понимаешь».
И он понимал, кивал и чувствовал себя почти героем, идущим на жертву ради высокой цели.
Света оказалась хозяйкой не просто хорошей, а феноменальной — из тех женщин, которые способны создать в доме такую стерильность, что начинаешь подозревать у себя наличие септического шока при попытке просто присесть на диван, не сняв предварительно уличные брюки. В первую пару месяцев Лешу это даже подкупало: он приходил с работы, где царил привычный мужской бардак из разбросанных по столу чертежей, и попадал в пространство, где все блестело, пахло лавандой и, казалось, даже воздух проходил через многоступенчатую фильтрацию. Но постепенно чувство уюта стало сменяться другим, более тревожным ощущением — будто он находится не в доме, а в послеоперационной палате, где любое неосторожное движение может нарушить стерильность.
Ритуал встречи мужа с работы превратился в строго регламентированную процедуру, которая начиналась еще в прихожей. Света встречала его с неизменным мешком для обуви в руках, куда немедленно отправлялись его ботинки, причем она делала это с таким выражением лица, будто изымает опасные радиоактивные отходы.
— Снимай все, — говорила она, указывая в сторону ванной комнаты, где его уже дожидалось свежее полотенце и халат, проглаженный до такого состояния, что он хрустел при прикосновении. — И белье тоже, я все постираю.
— Свет, я же только надел их утром, они чистые, — пытался возражать Алексей, чувствуя себя подростком, которого мать заставляет переодеваться.
— За день ты на них принес столько бактерий, что даже думать об этом не хочу, — отвечала жена, аккуратно, двумя пальцами принимая от него сверток с одеждой, будто тот был заражен чумой. — Ты представляешь, сколько микроорганизмов оседает на ткани за восемь часов в офисе? А потом ты садишься в этом на диван, на кровать, и все это потом попадает в наш организм.
Леша покорно шел в душ, смывал с себя невидимую, но, судя по Светиной реакции, смертоносную грязь, выходил, натягивал идеально выглаженную домашнюю футболку и штаны, пахнущие наструганным мылом, которым жена заменила всю бытовую химию, и только после этого получал доступ к кухне, где его ждал ужин. Надо отдать Свете должное, готовила она действительно вкусно, даже в рамках тех жестких ограничений, которые сама для себя установила.
Проблема была в другом: эта стерильность потихоньку убивала всякую спонтанность, а для Алексея, по натуре порывистого и живого, отсутствие спонтанности было равносильно отсутствию воздуха. Он не мог просто подойти к жене на кухне, обнять ее за талию и поцеловать в шею, потому что сразу же следовала реакция.
— Лёша, ты руки мыл? — спрашивала она, мягко высвобождаясь из его объятий.
И он шел мыть руки, хотя мыл их пять минут назад, сразу после душа, и с тех пор успел только дойти до кухни и ничего не трогать.
То же самое касалось и близости. Света не отказывала мужу, в этом плане она не была холодной или отстраненной, но сам процесс всегда обрастал такой цепочкой подготовительных мероприятий, что желание у Алексея попросту улетучивалось, сменяясь механическим чувством выполненного долга. Он должен был сходить в душ, причем, даже если принимал его полчаса назад, потому что «за полчаса ты успел потеть и выделять кожное сало», она же в это время быстренько меняла белье — снимала то, что постелила утром и стелила новое, проглаженное с обеих сторон и хранившееся в шкафу в специальном вакуумном пакете.
— Света, давай сегодня без этого? — как-то попросил Леша, стоя в дверях спальни и глядя, как она сосредоточенно разглаживает простыню, проверяя, нет ли на ней складок, в которых могли бы укрыться бактерии. — Ну зачем? Мы же просто хотим побыть вместе.
— Я хочу, чтобы мы были здоровы, — ответила она, не поднимая головы. — Ты знаешь, сколько инфекций передается через постельное белье? Особенно после того, как ты ходишь по барам со своими друзьями.
— Я не был в барах уже полгода, — напомнил он, чувствуя, как внутри поднимается раздражение.
— Но ты ходил на работу, — парировала она таким тоном, будто работа была источником заразы посерьезнее любого бара.
Попытки поговорить с ней о том, что в их отношениях исчезает что-то важное, что мужчине, в конце концов, хочется иногда простого человеческого «пришел-увидел-победил», а не многочасового ритуала подготовки, разбивались о ее непоколебимую убежденность в собственной правоте. Света искренне, всем сердцем верила, что защищает их семью от невидимой, но повсеместной угрозы, и любое отступление от установленных ею правил было равносильно добровольному прыжку в кишащий микробами омут.
— Ты просто не понимаешь, Лёша, — говорила она, глядя на него ясными, уверенными глазами. — Мир вокруг нас полон заразы. Я не хочу, чтобы мы болели. Я не хочу, чтобы наши дети рождались с проблемами из-за того, что мы были недостаточно внимательны.
Она даже готовила по своей особой системе: суп варился на третьей воде, после того как первые две, в которых, по ее мнению, растворялись все вредные вещества из мяса сливались. В стиральную машину вместо порошка она насыпала стружку из хозяйственного мыла, натертого на специальной терке, и отбеливала белье лимонным соком, потому что «химия разрушает защитный барьер кожи». Как она умудрялась при этом еще и работать — она трудилась удаленно, консультантом в какой-то медицинской базе данных, где ее паранойя по поводу чистоты, видимо, только находила новую пищу — оставалось для Алексея загадкой.
Друзья перестали заходить к ним в гости после случая, когда Света, вежливо, но твердо, попросила их разуться, потом сходить вымыть руки, потом надеть бахилы, а когда один из приятелей, забывшись, положил локти на стол, она промокнула это место салфеткой с антисептиком, не скрывая своего недовольства. Леша встречался с ними в барах — нечасто, раз в две-три недели, и после каждого такого похода его подвергали особенно тщательной санитарной обработке, будто он вернулся из зоны экологического бедствия.
— От тебя пахнет пивом и чужими людьми, — говорила Света, брезгливо принимая его куртку, которую немедленно отправляла в стирку. — Иди в душ, Лёша, я все подготовила. И волосы промой дважды, там наверняка осели частицы табачного дыма.
Он мылся, терпел, сдерживался, потому что любил ее.
Света забеременела быстро. Их старания, лишенные спонтанности, но регулярные, дали результат уже через несколько месяцев, и на какое-то время в доме воцарилось относительное спокойствие. Она немного смягчилась, хотя, конечно, не отказалась от своих ритуалов, просто переключилась на подготовку к материнству с той же пугающей дотошностью, с какой раньше организовывала быт. Алексей возил ее на все УЗИ, сдавал бесконечные анализы, покупал стерилизаторы для бутылочек и антибактериальные пеленки, и ему казалось, что они идут по правильному пути, раз все врачи хором говорят, что беременность протекает идеально.
Ребенок родился в срок, крепкий мальчик, которого назвали Владиком, и первые дни в роддоме Света вела себя почти нормально. Она улыбалась, кормила, разрешала Леше брать сына на руки без предварительной обработки антисептиком, и он подумал, что, может быть, самое страшное позади.
Но уже через неделю после выписки стало понятно, что ничего не позади, а только начинается.
Владик оказался не совсем здоров. У него обнаружили легкую неврологическую патологию, которую врачи называли вполне поправимой, требовавшей обычного наблюдения и массажа, но для Светы этот диагноз стал не просто тревожным звонком, а настоящим апокалипсисом, разрушившим все ее представления. Они же так тщательно готовились! Они исключили все риски! Они питались правильной едой, спали на стерильном белье, не пили, не курили, не контактировали с потенциальными носителями инфекций! Как такое вообще могло случиться?
— Это ты, — сказала она Леше на третью ночь после выписки, когда он попытался ее обнять. — Ты ходил на работу, ты встречался с друзьями в этих ужасных барах, ты приносил в дом грязь. Я чувствовала, я знала, что это ни к чему хорошему не приведет. А ты говорил, что я перегибаю.
— Света, врач сказал, что это не связано ни с чем, — пытался успокоить ее Алексей, хотя сам был в шоке от новости, от бессмысленности всего того, что они делали, от несправедливости, когда у алкоголиков и наркоманов рождаются здоровые дети, а у них, идеально чистых и стерильных, — с проблемами. — Это просто случайность, никто не застрахован.
— Случайностей не бывает, — отрезала Света и с тех пор перестала ему доверять в том, что касалось здоровья сына, а потом, постепенно, и во всем остальном.
В два года Владик перерос свои младенческие трудности. Неврологи поправили то, что нужно поправить, массажистка сделала свою работу, мальчик рос активным, любознательным. Тянул руки к игрушкам, к лужам, к песку, к другим детям, ко всему, что было для него новым и интересным. Но именно эта тяга к жизни и вступала в непримиримое противоречие с тем, во что превратилась Света за эти два года.
Она таскала сына по врачам с такой регулярностью, будто тот был неизлечимо болен, хотя все специалисты в один голос говорили, что ребенок здоров, развивается по возрасту, никаких отклонений нет. Она тряслась над ним, как над тяжелобольным, обкладывая его со всех сторон невидимыми, но ощутимыми барьерами, которые отгораживали Владика от нормальной детской жизни.
— Мама, гулять, — требовал мальчик, глядя в окно на солнечный день, и Света, вздыхая, начинала сборы, которые занимали не меньше часа.
Сначала она обрабатывала коляску антибактериальным спреем, хотя коляска стояла в прихожей и никто ею не пользовался со вчерашней прогулки. Потом она надевала на Владика специальный комбинезон из мембранной ткани, который, по ее заверениям, защищал от любых внешних воздействий. Потом обрабатывала ему руки и лицо специальным лосьоном, который, как она считала, создавал невидимый защитный слой. Потом надевала на него перчатки — тонкие хлопчатобумажные, на случай, если он дотронется до чего-то грязного.
— Света, он ребенок, он должен играть в песочнице, — сказал ей как-то Леша, глядя на эту подготовку к выходу, которая больше напоминала сборы космонавта перед выходом в открытый космос. — Дети должны копаться в песке, лепить куличики, контактировать с другими детьми. Это формирует иммунитет.
— У него слабый иммунитет, — ответила она, даже не обернувшись. — Он родился с проблемами, я не собираюсь рисковать его здоровьем ради сомнительных удовольствий.
— Какие проблемы, Света? Врачи сказали, что все прошло! Ему два года, он здоровый пацан, ему нужно общаться со сверстниками, а не сидеть в стерильной коляске в перчатках!
— Ты вообще не понимаешь, — Света резко повернулась к мужу. — Ты принес в нашу жизнь заразу своими барами, ты сделал нашего ребенка больным, а теперь хочешь, чтобы я позволила ему играть в грязи, как какой-то дворовой собаке? Нет, Лёша, я не допущу этого. Я его защищу.
О садике не могло быть и речи. Света считала, что в дошкольных учреждениях царит антисанитария, что дети там обмениваются не только игрушками, но и опаснейшими инфекциями, и что ее сын, с его «ослабленным здоровьем», просто не выживет в таких условиях. Она мыла его дважды в день со специальным мылом, которое выписывала через интернет по цене золота, и после каждого купания мазала эмульсией, от которой пахло аптекой и которой, судя по всему, пользовались в реанимационных отделениях для обработки тяжелых пациентов.
Владик, который был абсолютно нормальным, живым мальчишкой с горящими глазами, плакал и вырывался во время этих процедур, кричал: «Не хочу! Не надо!», но Света была непреклонна.
— Это для твоего здоровья, солнышко, — говорила она, удерживая его одной рукой, а другой нанося очередной слой защитного крема. — Мама знает, что делает.
Алексей мог взять сына на руки только после того, как тщательно вымоет их с этим же специальным мылом, причем Света стояла рядом и контролировала процесс, как надзиратель на зоне.
— Ты уверен, что помыл между пальцами? — спрашивала она, заглядывая ему через плечо. — И ногти почистил? Ты же работаешь с бумагами, там столько грязи.
Леша огрызался, но руки мыл, потому что иначе просто не мог прикоснуться к собственному сыну.
После рождения Владика Алексей подумал, что теперь-то уж точно можно вернуться к пятничной традиции. Ну, в конце концов, запретный плод всегда слаще, а два года воздержания казались ему достаточным сроком. Он зашел в магазин, купил бутылку темного нефильтрованного, которое так любил, и с чувством глубокого удовлетворения поставил ее на верхнюю полку холодильника, чтобы к вечеру она как следует охладилась.
Света обнаружила бутылку через час, и разговор получился тяжелым.
— Это что? — спросила она, держа бутылку двумя пальцами, будто та была радиоактивной.
— Пиво, — спокойно ответил Алексей. — Я хочу выпить в пятницу вечером, после работы. Как делал раньше.
— Ты хочешь пить в доме, где живет ребенок? — ее голос дрожал от возмущения. — Ты понимаешь, что запах алкоголя вреден для его нервной системы?
— Света, не смеши меня, — Леша очень старался сохранять спокойствие. — Это одна бутылка пива, которую я выпью в пятницу вечером, когда Влад уже спит. Я не собираюсь напиваться в стельку и ползать по квартире, разбрызгивая вокруг себя алкогольные испарения.
— Ты не понимаешь, — она покачала головой, и в этом жесте было столько безнадежности, что он едва не сорвался. — Ты вообще никогда ничего не понимал. Ты не понимал, когда я просила тебя не ходить в эти бары, ты не понимал, когда я просила тебя соблюдать чистоту, ты не понимал, что своими грязными руками принес в наш дом болезнь. И теперь ты хочешь добавить к этому еще и алкоголь.
— Я не приносил никакой болезни, — голос Леши стал жестче. — Врачи сказали, что неврология Влада никак не связана с образом жизни. Ты придумала себе врага и воюешь с ним уже два года, но я не собираюсь жить в этом бреду.
— В каком бреду? — она возмущенно подняла глаза. — Я защищаю своего ребенка, а ты называешь это бредом? Может быть, тебе вообще наплевать на его здоровье? Может быть, ты хочешь, чтобы он рос больным, чтобы ты мог спокойно ходить по своим барам и пить свое пиво?
Бутылку Света в итоге вылила в раковину, а Леша стоял в дверях кухни, сжимая кулаки и думая о том, как ему хочется уйти из этого дома.
Что касается интима — об этом можно было говорить в прошедшем времени, потому то, что происходило между ними раз в несколько месяцев, с трудом можно было назвать близостью. Света не отказывала, но и не проявляла инициативы, и каждый раз, когда Леша, чувствуя себя попрошайкой, заводил разговор на эту тему, она кивала и назначала время. Обычно на субботний вечер, когда Влад уже уложен и можно провести «процедуру» без помех.
Но «процедура» всегда начиналась одинаково: Света уходила в спальню, снимала старое белье, которое лежало на кровати всего один день, и стелила новое. Потом она принимала душ, надевала свежую ночную рубашку, тоже проглаженную, и только после этого приглашала мужа, который к тому моменту уже полчаса сидел в гостиной, листая новости на телефоне, с каждой минутой теряя остатки желания.
Однажды, не выдержав, он сказал в шутку:
— Слушай, если так дальше пойдет, мне придется завести любовницу.
Света, которая в этот момент гладила простыню, замерла. Леша приготовился к скандалу, к слезам, к чему угодно — но только не к тому, что она сказала дальше.
— Только смотри, чтобы она была чистой, — спокойно произнесла Света, продолжая водить утюгом по белоснежной ткани. — И чтобы ты после нее все тщательно мыл и переодевался, прежде чем подойти к ребенку.
Леша открыл рот и закрыл, не найдя слов. Он смотрел на свою жену, на ее сосредоточенное лицо, на идеально ровные складки простыни, и вдруг понял, что ее совершенно не волнует, будет ли у него другая женщина, уйдет он или останется. Ее волнует только то, принесет ли он в дом грязь. Она боялась не потери мужа, она боялась бактерий, которые он может принести на себе от любовницы.
— Ты… ты серьезно? — выдохнул он. — Ты готова отправить меня к другой бабе, но только бы я не приносил заразу?
— Я не отправляю тебя, — ответила Света все тем же ровным голосом. — Ты сам сказал. Я просто предупреждаю о правилах гигиены. Если ты хочешь разрушить нашу семью, это твой выбор. Но я не позволю тебе подвергать Влада опасности.
— Ты ненормальная, — сказал он, и впервые за все время сказал это не как упрек, а как констатацию факта. — Ты просто ненормальная, Света.
Она не обиделась, даже не посмотрела на него, продолжая гладить.
Их ссоры становились все чаще.
— Сходи к врачу, — сказал Леша жене как-то вечером. — Пожалуйста. Просто сходи к специалисту. Не потому что я считаю тебя сумасшедшей, а потому что это уже не нормально. Ты не даешь сыну жить, ты не даешь жить мне, ты сама не живешь, ты просто борешься с микробами, которых никто не видит.
— Я не больна, — отрезала Света. — Я забочусь о своей семье. Это ты не видишь угрозы, потому что не хочешь видеть. Тебе было бы удобнее, если бы я перестала следить за чистотой, и Влад подхватил бы какую-нибудь инфекцию, с которой его слабый организм не смог бы оправиться? Ты бы этого хотел?
— Он не слабый! — Алексей ударил ладонью по столу. — Ты превратила сына в инвалида в своей голове! Ему два года, он бегает, прыгает, у него нет никаких проблем, кроме одной: у него мать, которая не выпускает его в песочницу, потому что боится песка!
— Песок — это источник яиц гельминтов, токсоплазмы и сальмонеллы, — перечислила Света заученно, будто цитировала медицинскую энциклопедию. — Я не позволю своему ребенку играть в кошачьем туалете.
— Это не кошачий туалет! Это детская песочница во дворе нашего дома, которую чистят каждую весну! Там играют соседские дети, и с ними все в порядке!
— Мне плевать на соседских детей, — она поджала губы. — Я отвечаю за здоровье своего сына, а не за их.
Леша смотрел на жену и понимал, что они говорят на разных языках. Он предлагал ей сходить к психотерапевту уже раз пять, может быть, десять, но каждый раз натыкался на одно и то же.
— Мне не нужен врач, — говорила она. — Мне нужен муж, который понимает, что чистота — это залог здоровья нашей семьи. Если ты не хочешь этого понимать, то это твоя проблема, а не моя.
Он думал о разводе, и не потому что перестал любить Свету, а потому что любить ее в этих условиях становилось невозможно. Он любил ту женщину, которая варила вкусные супы и мечтала о ребенке, которая смеялась и строила планы, которая не смотрела на него как на источник бактериальной угрозы. Но та женщина, казалось, исчезла, растворилась в антисептиках и стерильных простынях.
Владик рос и смотрел на других детей во дворе, которые бегали, падали, пачкали коленки и смеялись. В его глазах было такое искреннее недоумение, почему ему нельзя к ним, почему он должен сидеть в коляске в своих смешных перчатках и смотреть, как другие играют.
— Папа, хочу куличики, — говорил Влад, глядя на песочницу, и у Леши сжималось сердце.
— Скоро, сынок, — отвечал он, хотя сам уже не верил в это «скоро». — Скоро все будет по-другому.
Но он не знал, как сделать это «по-другому». Он не знал, как пробить стену, которую Света возвела вокруг их семьи. Он не знал, как вернуть ту женщину, которую когда-то полюбил.
Он стоял у окна их чистой, стерильной кухни, смотрел на двор, где другие отцы гуляли с детьми, и думал о том, сколько еще он сможет так жить в доме, который был похож на операционную, с женщиной, которая боялась его объятий, с сыном, которому запрещали быть ребенком. И ответа у него не было.