Дверь открылась — и я забыла, как дышать.
Передо мной стояла моя мать. Не похожая на неё женщина. Не кто-то с такими же глазами или похожей улыбкой. Моя мать — живая, постаревшая лет на двадцать, в чужом халате, в чужой квартире.
Сергей держал меня за руку и говорил что-то про «познакомьтесь». У меня пересохло во рту. Я смотрела на женщину, которую потеряла восемь лет назад.
Мы познакомились с Сергеем в Москве — я тогда только переехала из Екатеринбурга, снимала комнату в Выхино, работала в небольшой бухгалтерской фирме. Он был из Подмосковья. Спокойный. Через восемь месяцев мы съехались. Через год расписались.
Его мать я не видела ни разу.
Сначала — она нелюдимая, тяжело сходится с чужими. Потом — болела, не до гостей. Потом — сама приедет, когда будет готова.
Фотографий матери у него дома не было. Я заметила это однажды — разбирала полку, поняла, что среди всех снимков нет ни одного с ней. Спросила. Он сказал: мама не любит фотографироваться.
Я кивнула. Убрала полку. Пошла на кухню ставить чайник.
Сейчас думаю: что-то тогда кольнуло. Мелко, почти незаметно. Я почувствовала — и выбрала не думать дальше.
В то утро я сожгла тост — первый раз за всё время, не знаю почему, отвлеклась. Сергей смеялся, я смеялась, мы ели яичницу и слушали радио. Я вспоминаю это сейчас и не понимаю зачем. Наверное, так работает память — хранит не то что важно, а то что просто было.
В ту субботу Сергей сказал за завтраком: едем в Серпухов, мама хочет познакомиться.
Буднично. Как будто не два года прошло.
Я купила торт — «Наполеон», долго выбирала. Смешно теперь вспоминать.
В электричке он смотрел в окно и почти не говорил. Я положила голову ему на плечо — не отстранился, но и не обнял. Просто сидел. Я решила: устал, много работал на той неделе.
Серпухов встретил мартовской слякотью. Пятиэтажки, голые тополя, лужи с ледяной коркой по краям. Шли от станции пешком. Сергей нёс торт.
Подъезд, третий этаж, железная дверь с облупившейся коричневой краской.
Сергей позвонил.
Шаги за дверью. Замок.
Женщина в дверях была невысокая, в домашнем халате в мелкий цветочек. Тёмные волосы с широкой седой прядью надо лбом. Морщины у глаз, глубокие, давние.
На указательном пальце правой руки — родинка. Тёмная, крупная, чуть вытянутая.
Я знала эту родинку.
Я держала эту руку, когда мне было семь лет и я боялась засыпать одна. Когда болела ангиной. Когда обидели в школе и я пришла домой и не могла говорить — просто плакала, а она сидела рядом и не спрашивала ничего.
Из кухни пахло чабрецом. Этот запах я не встречала нигде с тех пор, как мне сказали, что мамы больше нет.
Женщина посмотрела на меня — и цвет стал уходить из её лица прямо на глазах. Она взялась рукой за косяк.
Сергей сказал что-то про «познакомьтесь».
Ни она, ни я его не слышали.
Не знаю, сколько мы простояли.
—Проходите, сказала она, Холодно в подъезде.
Мы вошли. Я не помню, как сняла куртку.
В прихожей на стене висело маленькое зеркало в деревянной раме. Точно такое же висело у нас дома, когда мне было десять. Я остановилась перед ним — и пошла дальше.
— Серёжа, поставь чайник. Чашки на верхней полке.
Он посмотрел на нас обеих. Ушёл на кухню.
Мы остались вдвоём.
Она села на диван. Я осталась стоять.
— Как вас зовут? — спросила я.
Глупый вопрос. Я уже знала.
— Надежда. — Она посмотрела на свои руки, потом на меня. — Надежда Михайловна.
Маму звали Надежда. Надя. Я никогда не называла её по имени — только мамой. Никогда не знала отчества. Не думала, что когда-нибудь понадобится.
— У вас на пальце родинка, — сказала я.
Она посмотрела на руку. Потом на меня.
— Верочка, — сказала она. Еле слышно.
Я не помню что было секунды три после этого слова. Просто стояла. Потом села — не потому что решила, а потому что ноги согнулись сами. Не плакала. Просто сидела и смотрела на неё, и она смотрела на меня, и в комнате было очень тихо.
Из кухни доносился звук воды, шорох посуды.
— Мне сказали, что ты ушла, — сказала я. — Восемь лет назад. Виктор сказал — уже попрощались, ты лежала в больнице с аппендицитом, не успеешь. Я только выписалась — слабая была, не соображала толком. Он показал копию свидетельства, держал в руках, я смотрела через стол. Не попросила дать ближе. Зачем — мама ушла, что там проверять.
Она закрыла глаза.
— Я знаю.
— Как ты можешь знать.
— Потому что знала, что он так скажет. — Помолчала, не открывая глаз. — Он меня выгнал. Когда тебе было двенадцать.
Двенадцать. Мне было двенадцать, когда мама «ушла». Виктор сказал — нашла другого, бросила нас. Я ждала звонка год. Потом перестала.
— Ты не звонила.
— Звонила. Он не давал трубку. Потом сменил номер. Потом вы переехали, я не знала куда. Я искала тебя три года. Потом он передал через знакомых: если не отстану — пожалею. Я знала, что не блефует.
— И остановилась.
— Да.
Тишина. За окном — редкие машины, чьи-то голоса во дворе.
— Последние годы, — сказала я. — Виктор давно не у власти. Почему не искала последние годы.
Она открыла глаза. Посмотрела не на меня — на окно.
— Я видела тебя однажды. Года три назад, в Москве, на Арбате. Ты шла с каким-то мужчиной, смеялась. Я остановилась. — Замолчала.
— И?
— И пошла домой.
Я смотрела на неё.
— Ты решила за меня.
Она не ответила. Смотрела на окно. За стеклом ветер гнал по двору прошлогодний лист — один, мокрый, прилипающий к асфальту и снова отрывающийся.
Мы обе молчали.
Сергей вернулся с чаем. Поставил чашки. Торт так и стоял на краю стола — нетронутый, в коробке. Сел.
Я подождала, пока он устроится. Потом спросила:
— Ты знал, кто я?
Не отвёл взгляд.
— Догадался. Месяца через три после того, как мы начали встречаться. Ты показала фотографию из детства — школьный альбом. Я увидел маму. Молодую.
— И промолчал.
— Да.
— Два года, — повторила я. Просто чтобы это побыло в воздухе.
— Да.
— Ты вёз торт, — сказала я. Ты знал всё, и вёз торт.
Он ничего не ответил.
— Я сто раз собирался сказать, — произнёс он. Думал: скажу сегодня вечером. Не говорил.
— Почему.
— Боялся, что уйдёшь. Что решишь — слишком странно, слишком много.
— А так лучше?
Он смотрел на стол.
Ответа не было. Мы оба это знали.
Я должна была встать и уйти. Не понимаю, почему не встала. Мать в этот момент убрала руку под стол — быстро, чтобы я не видела как она дрожит. Я увидела.
И осталась.
Мы сидели втроём. Чай остывал. Торт стоял нетронутым.
Злость была. Но была где-то под другим — я не знала под чем.
Из кухни всё ещё пахло чабрецом.
Мать осторожно подняла чашку двумя руками. Отпила. Поставила.
Это было больше, чем у меня было восемь лет.
На обратном пути в прихожей я снова прошла мимо зеркала. Остановилась.
За спиной стояла мать.
За окном совсем стемнело. Никто не вставал.
