— Мама, ты опять не перевела! Я тебе вчера написал!
Нина Степановна держала телефон двумя руками. Пальцы чуть подрагивали — не от страха, просто давление с утра шалило.
— Слышу, Серёжа.
— Ну и что?! У меня ипотека горит! Ты понимаешь — горит! Там штраф набегает каждый день!
— Слышу.
— Мам, ну что ты заладила — слышу, слышу! Три тысячи! Три! Ты что, не можешь?
Она подошла к окну. Во дворе соседский кот Васька деловито шёл через лужу, брезгливо встряхивая лапами. Нина смотрела на него и думала, что вот Васька — умный. Лужу обходит.
— Не могу, Серёж.
Пауза. Долгая. Такая, что слышно было, как он там, в своей трёхкомнатной квартире в Подмосковье, набирает воздух.
— Это что сейчас было?
— Я говорю — не могу.
— Ма-ма. — Он растянул слово, как резину. — Ты серьёзно? У тебя что, деньги кончились?
— Не кончились.
— Тогда в чём проблема?! Я же не прошу миллион! Три тысячи! Ты каждый месяц по пять отправляла, и ничего!
— Вот именно. Каждый месяц по пять. Семь лет.
Снова тишина. Нина отошла от окна, поставила чайник. Руки делали привычное — чашка, заварка, ложечка — а голова была странно пустая и лёгкая. Как будто что-то тяжёлое наконец положила на пол.
— Семь лет, — повторила она. — Это сколько получается, Серёж? Посчитай.
— Да при чём тут считать!
— При том. Я посчитала. Четыреста двадцать тысяч. Только тебе.
— Ты что, записывала?!
— Записывала.
Он замолчал. Нина налила кипяток, смотрела, как заварка расходится тёмными разводами.
— Мам, ну это же семья. Мы же не чужие.
— Семья, — согласилась она. — Только вот в семье обычно друг другу помогают. А у нас как-то в одну сторону всё получается.
— Да я бы рад! У меня ипотека, Светка не работает, Димка в школу пошёл — расходы знаешь какие!
— Знаю. Ты мне рассказывал. Каждый раз рассказывал, когда просил.
— Мама, ты сейчас какой-то ерундой занимаешься. Переведи деньги, и поговорим нормально.
— Нет, Серёжа.
Она сказала это тихо, без злости. И от этой тихости у него, видимо, что-то переклинило — потому что голос вдруг стал другим. Не просящим. Твёрдым.
— Ты понимаешь, что я не смогу штраф заплатить?
— Понимаю.
— И тебя это не беспокоит?
— Беспокоит. Но деньги не дам.
— Почему?!
Нина взяла чашку, сделала глоток. Чай был горячий, крепкий, хороший.
— Потому что мне самой надо.
— Тебе?! — он как будто не понял слова. — Тебе куда? Ты же дома сидишь!
— Зубы надо починить. Три зуба. Давно хожу в беспlatных с болью, всё откладывала — то тебе, то Кате. Решила: хватит.
— Три зуба — это сколько стоит? Тысяч пятнадцать? Ну так у тебя пенсия четырнадцать, я правильно помню?
— Правильно.
— Ну вот! Ты сама не вытянешь! Дай мне три тысячи, а потом я тебе помогу с зубами!
Нина поставила чашку. Посмотрела в окно — Васька уже скрылся за гаражом.
— Серёжа, ты мне это обещал три года назад. Когда я отдала тебе на первый взнос по ипотеке. Помнишь?
Молчание.
— И два года назад. Когда холодильник у вас сломался. Помнишь?
— Мама, обстоятельства были...
— Помнишь или нет?
— Ну... помню.
— Вот. Иди, Серёж. Мне чай допить надо.
— Мама!
— Допивай, — сказала она сама себе и нажала отбой.
Телефон сразу завибрировал. Сергей звонил снова. Потом ещё раз. Потом написал капслоком что-то длинное — она не стала читать, убрала телефон в ящик стола и пошла допивать чай.
За окном потихоньку начинался обычный вторник.
Маша пришла без звонка, как всегда — просто позвонила в дверь и стояла на пороге с кулёчком семечек и таким видом, будто знала заранее.
— Чего случилось? — спросила она, едва разувшись.
— Ничего.
— Нин, я тебя тридцать лет знаю. Когда у тебя «ничего» — это значит что-то серьёзное.
Нина не ответила, поставила вторую чашку. Маша уселась, высыпала семечки в блюдечко, огляделась.
— Серёжка звонил?
— Звонил.
— И?
— И ничего. Не дала.
Маша щёлкнула семечку, помолчала.
— Давно пора.
— Маш, не надо.
— Нин, я молчала семь лет. Теперь скажу. — Она сложила руки на столе. — Ты знаешь, сколько Светка у косметолога тратит? Мне Танька из третьего подъезда говорила — они с ней в одну запись ходят. По восемь тысяч за раз.
Нина смотрела в чашку.
— Это их дело.
— Их дело. А твои зубы — твоё дело. Ты три года с болью ходишь, я видела, как ты морщишься, когда горячее пьёшь.
— Маш...
— Молчи. Пей чай. Я просто рядом сижу.
Они помолчали вдвоём — хорошо так, без лишних слов. За окном гудел двор, где-то хлопнула дверь подъезда, по батарее прошёл знакомый стук.
Телефон в ящике стола завибрировал снова. Потом ещё раз. Нина не встала.
— Катя тоже звонила? — спросила Маша тихо.
— Ещё нет. — Нина подняла глаза. — Но позвонит. Серёжка ей уже написал, я уверена.
— Откуда знаешь?
— Они всегда так. Сначала он, потом она. Два захода.
Маша щёлкнула ещё семечку, покачала головой.
— Два захода, значит. Ну-ну.
Нина взяла телефон из ящика. Четыре пропущенных от Сергея. И одно сообщение от Кати: «Мам, ты свободна? Поговорить надо».
Она положила телефон на стол экраном вниз.
— Налить ещё? — спросила Маша.
— Налей.
Катя приехала к вечеру. Без звонка — просто домофон пискнул, и через три минуты она уже стояла в прихожей в своём бежевом пальто, с таким лицом, будто шла не к матери, а на тяжёлые переговоры.
— Мам, что происходит?
— Раздевайся, чай поставлю.
— Мам, Серёжа говорит, ты отказала ему в деньгах.
— Говорит правду.
Катя сняла пальто, повесила аккуратно. Села на краешек табуретки — не за стол, именно на краешек, как будто ненадолго.
— Почему?
— Потому что не буду больше.
— Совсем?
— Совсем.
Катя сложила руки на коленях. Помолчала.
— Мам, у него правда штраф набегает. Я знаю, он не подарок, но всё-таки...
— Катюш, а ты ему давала?
— Ну... немного. Он попросил, я не смогла отказать, он же брат.
— Сколько?
— Мам, зачем...
— Сколько, Катя?
Она отвела взгляд на холодильник.
— Пять тысяч. В прошлом месяце.
— А в позапрошлом?
— Мам...
— Катя.
— Три. — Она дёрнула плечом. — Но он обещал вернуть!
Нина поставила чашку на стол. Тихо, аккуратно. Посмотрела на дочь.
— Катюш, он тебе когда-нибудь возвращал?
Молчание. Долгое, неловкое.
— Нет, — сказала наконец Катя. Совсем тихо.
— Вот. — Нина села напротив. — Значит, он и с тебя тянет. Не только с меня.
— Мама, ну нельзя же так говорить — тянет. Это семья.
— Семья, — кивнула Нина. — Только семья — это когда все друг за друга. А не когда один за всех, а все делают вид, что так и надо.
Катя открыла рот, закрыла. Потом вдруг что-то изменилось в её лице — как будто какая-то плёнка сошла.
— Он и у тебя каждый месяц брал?
— Семь лет.
— Семь... — Она осеклась. — Мам, а он знал, что ты мне тоже помогаешь? Ну, когда у меня с работой было плохо?
— Не знал. Я не говорила.
— А я ему не говорила, что ему помогаю. — Катя медленно встала. — Подожди. Он что — с двух сторон?
— Похоже на то.
Телефон у Кати зазвонил. Она посмотрела на экран — Сергей — и впервые за весь вечер в её глазах мелькнуло что-то острое.
— Алло. — Голос стал другим. — Серёж, скажи мне одну вещь. Ты в прошлом месяце у мамы брал?.. Нет, ты отвечай. Брал?
Нина встала, пошла к плите. Помешала суп — просто так, он и так был готов.
За спиной Катин голос становился всё тише и тише. Не мягче — именно тише. Это было хуже, чем крик.
Сергей приехал на следующий день. Нина увидела его машину из окна — новый китайский кроссовер, серебристый, взял в кредит два года назад — и подумала, что надо бы поставить чайник. Привычка.
Не поставила.
Он вошёл с таким видом, будто это он обиженный. Катя приехала следом — они явно не вместе, просто одновременно, и у подъезда, судя по всему, уже поговорили, потому что оба молчали с каменными лицами.
— Садитесь, — сказала Нина.
— Мам, давай без чая, — бросил Сергей, не садясь. — Я хочу понять, что происходит.
— Садись, говорю.
Он сел. Катя тоже — снова на краешек, снова в пальто.
— Значит так. — Нина вышла из кухни и вернулась с тонкой тетрадкой в клеточку, положила на стол. — Вот. Я записывала всё. Кому, сколько, когда. Семь лет.
Сергей посмотрел на тетрадку, как на что-то неприятное.
— Мама, зачем этот бухгалтерский цирк?
— Возьми, полистай.
— Не буду я листать!
— Серёжа. — Катя вдруг взяла тетрадку сама, открыла на первой странице. Пробежала глазами. — Это что, за две тысячи семнадцатый год?
— Да.
— Тут... — Она перелистнула. — Тут почти каждый месяц.
— Каждый месяц, — подтвердила Нина. — Пропустила три раза за семь лет. Один раз — когда сама в больнице лежала. Два раза — когда пенсию задержали.
Сергей встал, прошёл к окну, повернулся спиной. За окном гудел двор — обычный, равнодушный.
— Мам, ну что ты хочешь? Чтобы я сказал спасибо? Говорю — спасибо. Доволь на?
— Нет.
— А чего ты хочешь?!
— Ничего, Серёжа. Я ничего не хочу. Я просто перестала.
— Из-за зубов?! — Он обернулся, и в голосе было настоящее непонимание. — Из-за трёх зубов ты устраиваешь весь этот спектакль?
— Не из-за зубов.
— А из-за чего?!
Нина помолчала. Потом сказала — спокойно, без надрыва, как будто объясняла очевидное:
— Я в прошлом году не поехала на юбилей к Тамаре. Сорок лет дружбы, она звала — я не поехала. Денег не было, всё тебе ушло в тот месяц. В позапрошлом — зимние сапоги не купила, проходила в старых, ноги мёрзли. Тоже твой месяц был. — Она не смотрела на него, смотрела на тетрадку. — Это не из-за зубов. Это из-за всего.
В кухне стало тихо. Даже двор за окном как будто притих.
— Мам, — сказал Сергей, и голос стал другим — не злым, не просящим, просто растерянным. — Я не знал про сапоги.
— Я не говорила.
— Почему?
— Потому что ты бы сказал — мам, ну потерпи, у меня ипотека. И я бы потерпела. Снова.
Катя закрыла тетрадку. Положила на стол аккуратно, как чужую вещь.
— Серёжа, — сказала она тихо, — ты у меня за последний год восемь тысяч взял. Не у мамы. У меня.
— Катя, я верну...
— Когда?
— Ну... скоро.
— Когда — скоро?
— Катя, ну не сейчас же, у меня...
— Ипотека, Светка не работает, Димка в школу пошёл. — Она перечислила без выражения, как читала по бумажке. — Я знаю. Ты мне это тоже говорил. Каждый раз.
Сергей открыл рот. Закрыл. Сел обратно на стул — тяжело, как будто что-то кончилось.
— Вы что, сговорились?
— Нет, — сказала Нина. — Просто разговорились.
Он смотрел то на мать, то на сестру. В глазах было что-то — не злость уже, не обида. Что-то похожее на испуг. Как у человека, который всю жизнь считал, что пол твёрдый, и вдруг почувствовал, как он качается.
— И что теперь? — спросил он наконец.
— Ничего, — сказала Нина. — Чай будете?
Чай пили молча. Сергей держал чашку двумя руками, смотрел в стол. Катя листала тетрадку — медленно, страница за страницей, как читают что-то важное.
— Мам, — сказала она наконец, — ты правда в больнице лежала? В семнадцатом году?
— Три дня. Давление прыгнуло.
— Ты нам не сказала.
— Зачем? Вы бы приехали, побегали, расстроились. А я и так справилась.
Катя закрыла тетрадку. Отодвинула от себя.
Сергей поднял глаза.
— Светка правда ходит к косметологу, — сказал он вдруг, без предисловий. — По восемь тысяч. Я знал.
Нина не ответила.
— Я думал — ну и ладно. Мама даёт, мы не тонем. — Он поставил чашку. — Это нехорошо, да?
— Сам как думаешь?
Он помолчал. Потом сделал то, чего Нина не ожидала — встал, подошёл к ней, неловко, по-медвежьи обнял за плечи. Она почувствовала, какой он большой — сын, сорок четыре года, тяжёлые руки.
— Прости, — сказал он в макушку.
Нина не заплакала. Просто накрыла его руку своей, подержала секунду.
— Иди сядь.
Он сел. Катя смотрела на брата с каким-то новым выражением — не злым, просто изучающим. Как будто видела его немного иначе.
— Серёж, — сказала она, — отдашь восемь тысяч?
— Отдам. Честно.
— К Новому году?
— Постараюсь.
— Не постараюсь. Да или нет.
Он поморщился, но ответил:
— Да.
— Хорошо.
Нина встала, убрала чашки. За окном уже темнело — рано, по-осеннему, фонари во дворе зажглись оранжевым.
— Мам, — позвал Сергей, — а запись к зубному — это дорого совсем?
— Дорого.
— Я могу... половину.
Она обернулась. Посмотрела на него — большого, неловкого, с виноватым лицом.
— Не надо, Серёжа.
— Почему?
— Потому что теперь я сама.
Она сказала это без злости. Просто — как факт. Как погода за окном, как фонари во дворе — оранжевые, тёплые, каждый на своём месте.
Катя взяла тетрадку со стола.
— Мам, можно я заберу?
— Зачем тебе?
— Чтобы помнить.
Нина пожала плечами. Катя убрала тетрадку в сумку — аккуратно, как убирают что-то нужное.
Они ушли вместе. Нина постояла у закрытой двери, послушала, как стихают шаги на лестнице.
Потом вернулась на кухню, налила себе чай — свежий, горячий — и достала из ящика визитку. Стоматологическая клиника, записала ещё месяц назад. Всё откладывала.
Набрала номер.
— Здравствуйте. Можно записаться на завтра?