Мы даже за руки толком не держались. Только гуляли по аллее возле общежития, пили чай из термоса на лавочке и говорили про какую-то ерунду — кажется, про расписание лекций и про то, что в столовой опять пересолили котлеты.
И вдруг — «я тебя люблю, женюсь на тебе».
Я стояла и не знала, куда деть глаза.
Первая мысль была — гуляка. Точно гуляка. Кто так делает? Третье свидание, а он уже про свадьбу. Значит, каждой так говорит. Значит, язык подвешен, значит, привык девчонкам головы кружить.
Я тогда маме написала письмо. Длинное, на три тетрадных листа. Про то, что познакомилась с парнем, что он красивый, умный, после военного училища и армии. Старше меня на четыре года.
Четыре года — это сейчас ерунда. А тогда, в двадцать лет, мне казалось — пропасть. Он взрослый мужчина. Служил. Видел жизнь. А я — студентка, девчонка с косой, которая борщ варить научилась только в общежитии, и то не с первого раза.
Мама ответила коротко: «Смотри сама, дочка. Но торопливых — берегись».
Я и береглась.
А потом выяснилось кое-что, от чего у меня всё внутри перевернулось.
Оказывается, он за мной год наблюдал. Целый год. Молча.
Ребята из его комнаты в общежитии потом рассказали. Говорили ему — забудь, она «Пашина невеста». Был такой Паша, мальчик из их комнаты, самый молодой, весёлый, балагур. Он за мной ухаживал — ненавязчиво, по-мальчишечьи. Провожал до аудитории, конфеты приносил. Я к нему относилась как к младшему брату, не более. Но со стороны, видимо, казалось иначе.
И вот мой будущий муж (Коля) жил в той же комнате, слушал Пашины восторженные рассказы про меня и молчал. Целый год молчал. Смотрел, как я прохожу мимо по коридору. Здоровался — коротко, сдержанно. Иногда придерживал дверь.
Я его тогда почти не замечала. Ну, парень. Ну, высокий. Ну, серьёзный. Мало ли серьёзных парней в общежитии.
А он, оказывается, замечал всё. Как я смеюсь. Как поправляю волосы. Как несу книжки из библиотеки, прижимая к груди, потому что сумка порвалась. Как стою в очереди в столовой и тихонько напеваю что-то себе под нос.
Год. Целый год.
И только потом подошёл. Позвал гулять. И на третьем свидании — выложил всё, как на духу.
Потому что не умел иначе. Не умел играть, не умел хитрить, не умел «постепенно». Он был военный. Прямой, как линейка. Решил — сказал. А что я подумаю — об этом, видимо, не думал.
Или думал. Просто боялся, что если не скажет сейчас — не скажет никогда.
Я решила — ладно. Новый год с ним встречу. Но встречаться не буду. Одна вечеринка, один праздник, и всё. Посмотрю на него поближе и пойму — гуляка или нет.
Новый год в общежитии — это отдельная история. Ёлка из ветки, которую кто-то принёс с улицы. Мандарины — по три штуки на комнату. Шампанское — одна бутылка на шестерых. Девчонки в платьях, мальчишки в свитерах. Танцы под радиолу.
Коля пришёл в рубашке. Белой, выглаженной. Я потом узнала — он час стоял с утюгом в бытовке, гладил эту рубашку.
Мы танцевали. Он вёл уверенно, но аккуратно — не прижимал, не дёргал. Держал мою руку так, будто она хрустальная.
Я смотрела на него и думала — ну красивый же. Ну правда красивый. Глаза серые, серьёзные. Подбородок упрямый. Когда улыбается — редко, скупо — у глаз собираются морщинки, и он сразу становится мягким, домашним.
И вот тут я испугалась по-настоящему.
Потому что вспомнила пословицу. Бабушкину, народную, проверенную: «Красивый муж — чужой муж».
Я выросла в семье, где красоте не доверяли. Мама говорила — выбирай доброго. Бабушка говорила — выбирай работящего. Про красивых — молчали. Или вздыхали. Потому что у тёти Зины муж был красавец — и ушёл к соседке. У маминой подруги — тоже красавец — и тоже ушёл. Закономерность?
А тут — Коля. Красивый, умный, с военной выправкой. И говорит, что любит. И хочет жениться. Всё слишком хорошо. Подозрительно хорошо.
Я после Нового года решила — всё. Хватит. Не буду с ним встречаться. Скажу спасибо и отойду. Целее буду.
Он пришёл второго января.
Стоял у двери моей комнаты с пакетом. В пакете — два яблока и книжка. Какой-то детектив, не помню уже. «Подумал, тебе скучно на каникулах», — сказал. Отдал пакет и ушёл.
Третьего — пришёл опять. Позвал на каток.
Четвёртого — принёс конспект по физике, который я потеряла неделю назад. Оказывается, нашёл в читальном зале и держал у себя, ждал повода отдать.
Он приходил. Каждый день. Без напора, без давления. Просто — приходил. Как солнце встаёт. Не спрашивает разрешения, не извиняется. Просто — утро, и вот оно, солнце.
Я сдалась к февралю.
Не было никакого момента, когда я вдруг «поняла». Не было вспышки, не было озарения, не было бабочек в животе. Просто однажды я заметила, что жду его шагов в коридоре. Что прислушиваюсь. Что когда он стучит в дверь — два коротких, один длинный, у него свой стук был — у меня внутри что-то тёплое разворачивается.
И подумала — а, ладно. Пусть красивый. Пусть пословица. Бабушка не всегда права.
Мы стали встречаться. По-настоящему.
Он оказался именно таким, каким выглядел. Серьёзный, надёжный, немногословный. Не дарил охапки цветов, не читал стихов. Зато чинил мне полку в комнате, таскал воду из колонки, когда в общежитии отключали воду, и однажды три часа стоял в очереди за дефицитной тушёнкой — просто потому что я сказала, что соскучилась по домашнему рагу.
Рагу, кстати, он тогда варил сам. Я стояла рядом и подсказывала, а он резал картошку такими кривыми кубиками, что я хохотала до слёз. Он не обижался. Улыбался своей скупой улыбкой и говорил: «Зато вкусно будет».
Было вкусно.
Через год мы поженились. Семьдесят четвёртый год. Он защитил диплом, я — ещё год учиться. Свадьба была маленькая, скромная. Общежитская. Платье мне девчонки одолжили, кольца купили простые, тоненькие, в ювелирном на углу.
Я была счастлива.
Вечерами он приходил, садился за стол и говорил: «Ну, рассказывай. Как день?» И слушал. По-настоящему слушал, не кивал для вида.
Мы прожили сорок шесть лет.
Сорок шесть.
Разное было. Ссорились, молчали по два дня. Он хлопал дверью, я плакала на кухне. Потом он возвращался, садился рядом и говорил: «Ну, давай разберёмся». Не «прости» — «давай разберёмся». По-военному. По-своему.
Родился сын. Вырос. Женился. Родил внука.
А Коля — состарился. Незаметно, постепенно. Я смотрела на него каждый день и не видела, как седеют виски, как появляются морщины, как чуть сутулятся плечи. Он для меня оставался тем парнем в белой рубашке.
Его не стало пять лет назад.
Неожиданно. Как и пришёл — без предупреждения.
Утром встал, выпил чай, посмотрел в окно. Сказал — «хороший день будет». И всё.
Врачи потом сказали — сердце. Мгновенно. Не мучился.
«Умер здоровым» — так люди говорят. Странная фраза, если вдуматься. Как можно умереть здоровым? Но вот так.
Первый год я не помню. Он как в тумане. Я вставала, что-то делала, куда-то ходила. Сын приезжал каждые выходные, привозил продукты, сидел рядом. Говорил — «мам, поешь». Я ела, но не чувствовала вкуса.
Потом стало чуть легче. Не лучше — легче. Как будто привыкаешь носить что-то тяжёлое. Оно никуда не девается, но спина адаптируется.
Я научилась жить одна. Вставать одна, завтракать одна, ложиться одна. Самое трудное — вечера. Когда тихо. Когда никто не стучит в дверь — два коротких, один длинный. Когда никто не говорит — «ну, рассказывай».
У меня всё есть. Дом, дача, пенсия. Здоровье — тьфу-тьфу — пока держится. Подруги, соседки, телефон звонит.
Но его нет.
Нет дня и минуты, чтобы я о нём не вспоминала.
Иногда думаю — а что, если бы послушала бабушку? Если бы испугалась пословицы, не пошла на каток, не открыла дверь? Если бы выбрала кого-то другого — не такого красивого, не такого прямого, не того, кто в сердце запал?
Была бы другая жизнь. Может, неплохая. Но — другая.
Бабушка ошиблась. Красивый муж не стал чужим. Он стал — единственным. На всю жизнь и после неё.
Маргарита Солоницына