— Ты квартиру ему сразу отдашь или всё-таки сначала покормишь? — сказала Инна с порога так, будто не домой вошла, а в студию ток-шоу, где люди уже час орут друг на друга за право сидеть у окна.
Лидия даже не обернулась. Она стояла у плиты, держала деревянную лопатку крепче, чем надо, и следила за сковородкой так сосредоточенно, словно там решалась не судьба креветок, а её собственная. Чеснок уже схватился, перец пах резко, масло шипело, и вся эта красота обошлась ей в сумму, за которую раньше можно было недели две жить без особых претензий к судьбе.
— Инна, давай без спектакля. У меня и так день тяжёлый.
— У тебя не день тяжёлый, у тебя роман дорогой. Я зашла, вижу: свечи, салат в прозрачной миске, платье то самое, с вырезом, который ты называешь “нормальным”, а я — “мама, тебе не двадцать”. И понимаю: Алексей идёт. Угадала?
— А если и идёт? Что теперь, траур объявить?
Инна скинула куртку на банкетку так, будто куртка была виновата во всём больше остальных.
— Нет, зачем. Давай сразу хлеб-соль и ключи от квартиры на подносе. Чтобы человек не мучился, не ходил вокруг да около.
Лидия наконец повернулась. Лицо у неё было усталое, но упрямое. Так выглядят женщины, которые в пятьдесят семь ещё красят ресницы не “для кого-то”, а потому что зеркало — штука вредная и любит, когда с ним держат дистанцию.
— Он ничего не просил.
— Конечно. Он просто, как воспитанный человек, “рассуждал”. Сначала про доверие. Потом про то, что мужчина должен чувствовать себя дома. Потом про совместную прописку. Дальше у нас, видимо, будет “ну чего мы как чужие, Лида, давай оформим всё по-человечески”.
— Инна, ты сейчас говоришь гадости.
— Мам, я сейчас говорю русский язык. Гадости говорит он, просто голос у него бархатный, и ты это принимаешь за характер.
Лидия молча выключила газ под сковородкой.
— Тебе не нравится, что у меня кто-то появился. Вот и всё.
— Мне не нравится, что у тебя появился человек, который в сорок девять лет говорит “я не работаю на дядю” таким тоном, будто это орден. При этом живёт то у тебя, то у друга, то у каких-то “партнёров”, и всё время рассказывает про перспективы, как будто перспективами можно оплатить коммуналку.
— Он ищет своё дело.
— Полгода? Мам, люди за полгода ремонт в ванной заканчивают. А он всё ищет дело. Не дело он ищет.
— А что он ищет?
— Тебя. Твою квартиру. Твою машину. Твой салон. Всё, что не надо самому поднимать с нуля.
Лидия усмехнулась криво и тихо:
— Тебе очень удобно судить. Ты со своим бывшим тоже сначала была уверена, что он идеальный.
— Вот именно, — резко ответила Инна. — Поэтому я сейчас и вижу это за километр. Потому что один раз уже слушала сказки про “мы же семья” и “зачем делить твоё и моё”. У меня после развода аллергия не на мужчин. У меня аллергия на слова “доверься”.
В дверь позвонили.
Лидия вздрогнула так заметно, что сама рассердилась на себя. На автомате пригладила волосы, поправила ремешок на платье и пошла открывать, как будто шла не к двери, а на экзамен, к которому готовилась и всё равно не уверена, что сдаст.
На пороге стоял Алексей — высокий, гладкий, с белыми розами, тортом из “Азбуки вкуса” и улыбкой человека, который всю жизнь входил туда, где его ждали, даже если не ждали.
— Ну здравствуй, красавица, — сказал он мягко. — Ты сегодня просто опасная.
— Проходи, — ответила Лидия и почувствовала, как у неё внутри всё неприятно собралось: и радость, и стыд, и какая-то девичья, совершенно неуместная дрожь.
Инна выглянула из кухни.
— Добрый вечер.
— О, Инна, привет, — слишком бодро сказал Алексей. — А я думал, ты уехала.
— Я тоже думала, что вы сегодня без зрителей. Но жизнь любит сюрпризы.
— Люблю острых людей, — улыбнулся он.
— А я — прозрачных, — ответила она. — С ними проще.
Лидия кашлянула:
— Давайте за стол.
Минут десять всё было почти мирно. Алексей разлил вино, похвалил салат, заметил новые серьги, сказал, что дома у Лидии пахнет “как в нормальной жизни”, и именно это в нём было самым опасным. Он не лез напролом. Он обволакивал. Не напирал — размягчал. И если не прислушиваться, можно было принять это за нежность.
— Слушай, Лид, — сказал он, раскладывая по тарелкам креветки. — Я сегодня опять думал про нас.
Инна хмыкнула в бокал:
— Всё, сейчас пойдёт повестка дня.
— Инна, — предупредила Лидия.
— Нет-нет, пусть, — добродушно отозвался Алексей. — Я же не тайны какие-то. Наоборот, всё честно. Я считаю, если люди взрослые, им надо жить без этих глупых игр. Не прятаться друг от друга, не строить запасные аэродромы.
— Прекрасно, — сказала Инна. — Начинай с себя. Где у тебя постоянная регистрация?
Лидия закрыла глаза.
— Инна.
— А что? Вдруг это и есть взрослая честность.
Алексей даже не обиделся. В этом он тоже был ловок.
— Сейчас формально у друга, временно. Но я не об этом. Я о том, что мы с Лидой и так всё время вместе. Я утром у неё, вечером у неё, вещи уже наполовину тут. Может, хватит делать вид, что это что-то случайное? Я бы прописался нормально. Не как гость. Как человек рядом.
Лидия опустила вилку. Именно этого она ждала и именно этого боялась.
— Алексей, мы это уже обсуждали.
— Обсуждали, потому что ты боишься. А чего бояться? Я что, чужой? Я с тобой. Я рядом. Я тебе продукты таскаю, когда ты после салона без ног. Я лампочку в кладовке вкрутил, между прочим, до сих пор горит. Я дверь в машине тебе сделал. Я вообще, если честно, не понимаю, зачем нам держаться за эти стены, как будто они важнее людей.
— Очень сильная речь про стены, — сказала Инна. — Особенно от человека без своих.
— Послушай, ты не обязана меня любить, — спокойно сказал Алексей. — Но ты и лезть в наши отношения не обязана.
— Пока моя мать из-за ваших отношений ходит с лицом, как будто ей прислали перерасчёт за отопление за три года, я буду лезть. Это семейная традиция.
Лидия не выдержала:
— Инна, хватит. Я сама могу разговаривать за себя.
— Ну так разговаривай, — резко ответила дочь. — Только не молчи, когда тебе уже прямым текстом говорят: “Дай мне место в своей квартире, а там посмотрим”.
Алексей откинулся на спинку стула и впервые за вечер перестал улыбаться.
— Ты меня сейчас в чём обвиняешь? В том, что я хочу быть ближе к твоей матери? Серьёзно? Господи, да вы обе всё усложняете. В Европе люди в нашем возрасте давно живут проще. Без этих советских страхов, что каждый мужик пришёл за метрами.
— Мы не в Европе, — сказала Инна. — Мы в Реутове. Тут даже коты сначала смотрят, в чью миску полезли.
Лидия вдруг рассмеялась — коротко, нервно. Сама не знала, от чего именно: от напряжения, от дочкиной злости, от того, как неестественно звучало слово “Европа” рядом с её кухней, сушилкой у окна и пакетом из “Пятёрочки”, в котором лежали мандарины по акции.
— Давайте просто поедим, — сказала она. — Я устала.
Алексей тут же смягчился, будто выключатель щёлкнул.
— Всё, не спорим. Лидочка, не заводись. Я же не давлю. Я просто говорю, что хочу нормальную жизнь. Не приходить с зубной щёткой в пакете, как студент. Хочу чувствовать, что у нас общий дом.
— Общий дом делается не пропиской, — тихо сказала Лидия.
— А чем?
— Поступками.
— Так я поступками и живу. А бумага — это просто знак.
Инна поднялась:
— Знак чего? Что мама у нас добрая? Так это и без бумаги видно.
Она ушла в комнату, хлопнув дверью не громко, но так, что сразу стало ясно: разговор не окончен, просто перенесён.
Позже, когда Алексей ушёл в душ, Лидия стояла у раковины, смывала с тарелок соус и думала, что посуда вообще благодарное занятие: пока моешь, можно делать вид, будто в жизни всё сводится к тому, что одно смывается, другое вытирается, третье ставится на место.
Инна вышла тихо, в свитере, с собранными волосами, уже не такая колючая.
— Мам, давай без обид. Я не хочу тебе настроение портить. Я хочу, чтобы ты потом не сидела и не говорила: “Господи, как же я не видела”.
— Я вижу, — устало сказала Лидия. — Не считай меня полной дурой.
— Я не считаю. Я считаю тебя человеком, которому очень хочется, чтобы рядом был кто-то тёплый. Это вообще не преступление. Только такие, как он, на это и клюют.
— Почему ты уверена, что он “такой”?
Инна помолчала, потом села на табурет у холодильника.
— Потому что нормальный мужчина не начинает разговор о любви с юридических удобств. Сначала человек спрашивает, как ты себя чувствуешь, почему ты три дня подряд приходишь домой без сил, как помочь с отчётностью, почему у тебя опять налоговая нервы делает. А уже потом — если вообще потом — говорит про совместную жизнь. А у него всё время одним глазом на тебя, другим — на квадратные метры.
Лидия вытерла руки.
— Мне пятьдесят семь, Инна. Я не хочу всё время быть настороже. Я устала быть разумной, собранной, самостоятельной. Я двадцать лет всё сама. Салон сама. Кредит сама. Ремонт сама. Твою учёбу сама. Машину сама. Мне хоть раз можно, чтобы кто-то пришёл и сказал: “Сядь, я разберусь”?
Инна подняла на неё глаза, и в них было уже не раздражение, а почти жалость.
— Можно. Только это не он. Понимаешь? Не он.
А из ванной в этот момент донеслось бодрое:
— Лид, у тебя шампунь новый? Нормальный, кстати!
Инна встала.
— Вот. Человек уже в твоей ванной как дома, а ты ещё думаешь.
Перед сном, когда Алексей уже лежал рядом и что-то рассказывал про знакомого из Твери, у которого “есть тема по логистике, можно раскрутиться”, Лидия слушала вполуха. Его голос убаюкивал, но не успокаивал. Слова вроде были хорошие, а внутри от них становилось не легче, а мутнее, как от лишней ложки сахара в чае.
Через неделю они поехали в Тверь.
— Поехали, развеешься, — говорил Алексей. — Что ты сидишь между салоном и домом, как бухгалтер собственной жизни? Там Волга, набережная, кафешки. Заодно я встречусь с человеком, закроем вопрос по делу.
— Какому делу? — спросила Лидия.
— Да обычному. Машины, доставки, маршруты. Реальная тема. Я же тебе говорил, хочу войти в нормальный бизнес.
Инна, когда узнала, закатила глаза так выразительно, что можно было обойтись без слов.
— Мам, если человек зовёт тебя “развеяться” в Тверь и при этом едет “закрыть вопрос по делу”, это уже не поездка, а презентация аферы.
— Не начинай.
— Я и не начинаю. Я заканчиваю. Мой совет ты знаешь.
— Какой?
— Держи сумку при себе, документы при себе, карту при себе, голову — особенно при себе.
Дорога была длинная и вязкая. Алексей за рулём много молчал, много переписывался голосовыми и раза четыре говорил “да, брат, я в пути, к вечеру буду”. Лидия смотрела в окно на мартовскую серость, шиномонтажи, склады, редкие сугробы у трассы и думала о том, как странно устроена женская надежда: она держится дольше здравого смысла.
В Твери они сняли номер в гостинице у реки. В коридоре пахло освежителем “морской бриз”, а в номере — всем сразу: старым текстилем, батареей и чьим-то прошлым одеколоном.
— Нормально, — бодро сказал Алексей. — Мы же не отдыхать приехали.
— А я думала, именно отдыхать, — заметила Лидия.
— И отдыхать тоже, не придирайся.
Но отдыха не вышло. Утром он уходил “на встречу”, днём писал коротко: “занят”, “скоро”, “не жди на обед”, вечером появлялся усталый и разговорчивый ровно настолько, чтобы ничего толком не объяснить.
На второй день Лидия спросила прямо:
— Алексей, а я здесь вообще зачем?
— В смысле?
— В прямом. Ты меня привёз, поселил, оставляешь одну на полдня и всё время занят. Я тебе для чего тут? Для фона?
— Господи, ну началось. Лид, не драматизируй. Я решаю вопрос. Для нас, между прочим.
— Для нас или для тебя?
Он посмотрел на неё так, будто вопрос был неуместный.
— Для нас. Если у меня пойдёт дело, нам обоим будет легче.
— Каким образом “нам”?
— Обыкновенным. Я перестану зависеть от случайных подработок. Будет нормальный доход, можно будет уже думать, как жить дальше.
— То есть пока дохода нет, думать, как жить дальше, надо мне?
— Ты сейчас цепляешься к словам.
— А ты сейчас уходишь от ответа.
Он раздражённо взял куртку.
— Всё, я пошёл. Когда вернусь — поговорим без этого тона.
— А какой тебе нужен тон? Благодарный?
Дверь закрылась.
Лидия постояла посреди номера, села на кровать, потом встала. Посидела ещё немного у окна. Потом поняла, что если будет дальше сидеть, начнёт себя жалеть, а это самое бесполезное занятие после чтения комментариев в районном чате.
Она надела пальто и пошла гулять. Дошла до набережной, зашла в аптеку за кремом для рук, купила кофе, который был горячий, но на вкус напоминал наказание, и только собралась обратно, как увидела возле вокзального кафе машину, на которой они приехали. Алексей сидел внутри у окна. Напротив него — мужчина в кожаной куртке, краснолицый, уверенный, из тех, кто всё время говорит “да ладно тебе” ещё до того, как услышал, о чём речь.
Лидия бы прошла мимо. Честное слово, прошла бы. Но Алексей рассмеялся — громко, свободно, так он при ней не смеялся ни разу. И она остановилась.
Окно было приоткрыто. Люди входили-выходили, звенела дверь, и сквозь этот обычный городской шум слова долетали обрывками. Потом — уже не обрывками.
— Да говорю тебе, она почти готова, — сказал Алексей. — С ней главное не давить. Ей надо в уши лить про семью, про опору, про “мы взрослые люди”. Эти после пятидесяти на это лучше всего и идут. Им не принц нужен, им нужен голос в квартире.
Мужчина заржал:
— А дочка?
— Дочка злая. Но дочка отдельно, а квартира отдельно. Там надо успеть до лета. Либо прописка, либо доля, дальше техника.
— А если тётка очнётся?
— Да куда она денется. Она уже влюбилась. Влюблённая женщина — это вообще льготный кредит. Только подписи собирай.
У Лидии как будто кто-то резко убрал из-под ног ступеньку. Она не заплакала, не ахнула, ничего такого. Просто в один момент всё встало на место. И его заботливый голос. И разговоры про “общий дом”. И щётка в пакете. И эта дурацкая лампочка в кладовке, как будто он за неё теперь должен был получить долю в её жизни.
Она достала телефон и включила запись. Успела поймать ещё кусок.
— Я тебе говорю, Вить, там надо красиво зайти через нотариуса. Сказать: “я хочу твоё защитить”. Они на этом просто тают.
— Ты, Лёха, артист.
— Не артист. Практик.
Запись дрожала вместе с её рукой.
Домой, то есть в гостиницу, она вернулась быстро. Собрала сумку небрежно, как собирают не вещи, а раздражение. На ресепшене сказала, что уезжает раньше. Девушка кивнула с профессиональным безразличием, которое в такие минуты почти утешает: твоя личная катастрофа никому не интересна, значит, и пережить её можно как-то по-человечески.
Алексею она написала коротко: “Срочно вызвали в салон. Уехала. Ключ оставила”.
Он начал звонить почти сразу. Она не взяла ни разу. Потом пришло: “Ты чего?” Потом: “Лид, это что за цирк?” Потом: “Перезвони”. Потом длинное сообщение про недоверие, инфантильность и то, что он не заслужил такого отношения.
Тогда Лидия впервые за всю дорогу усмехнулась.
Дома Инна открыла дверь и ничего не спросила. Просто посмотрела на мать, на сумку, на лицо и сказала:
— Ну наконец-то.
Лидия села на пуфик в прихожей.
— Я, кажется, победила в конкурсе “наивность года”.
— Не говори ерунды. Ты просто встретила профессионального паразита. Это не ты слабая, это он натренированный.
— Он в кафе сидел. У вокзала. И рассказывал своему приятелю, как я “почти готова”. Я даже запись сделала.
Инна медленно выдохнула.
— Так. Отлично. То есть гадость у нас теперь не абстрактная, а с аудиофайлом.
— И что теперь?
— Теперь? Теперь мы не рыдаем, не звоним ему с вопросом “как ты мог”, потому что это любимый жанр таких типов. Теперь мы делаем то, что они терпеть не могут: включаем голову.
— Ты как твой отец сейчас говоришь.
— Не надо меня пугать, — поморщилась Инна. — Я и так стараюсь с ним сходства избегать.
Они сели на кухне. Инна поставила чайник, достала из шкафа сухари, которые Лидия всё собиралась выбросить, и начала быстро, по-деловому:
— Первое: блокируешь ему доступ везде. Домофон, парковка, коды, если давала. Второе: завтра едем к нотариусу. Не потому что ему что-то оформлять, а потому что я хочу понять, не успела ли ты подписать какую-нибудь милую бумажку из серии “просто для банка”. Третье: я сейчас пробью его по базе приставов.
— Ты умеешь?
— Мам, у нас поколение, которое умеет всё, кроме отдыхать.
Через десять минут на столе уже лежали распечатки.
— Ну вот, — сказала Инна. — Штрафы, долги, какие-то исполнительные производства. И смотри, в Подольске он судился по займу. А вот это вообще прелесть: временная регистрация у какой-то женщины в Балашихе два года назад.
Лидия смотрела на бумаги и чувствовала не боль, а злость. Спокойную, холодную, почти рабочую. Такую, с которой лучше всего мыть окна и разбираться с поставщиками.
— Он придёт, — сказала она. — Обязательно придёт. Он не из тех, кто уходит без попытки дожать.
— Тем лучше, — ответила Инна. — Значит, встретим красиво.
Через два дня Алексей действительно объявился. Стоял в подъезде с тем же уверенным видом, только теперь в нём появилась досада человека, которому не нравится, что сценарий пошёл не по плану.
— Нам надо поговорить, — сказал он, когда Лидия открыла дверь, но не распахнула.
— Можно, — ответила она. — Завтра. В двенадцать. У нотариуса на Юбилейном. Ты же хотел всё “по-человечески”? Вот и поговорим по-человечески.
Он даже растерялся на секунду.
— У нотариуса? Так сразу?
— А чего тянуть? Мы же взрослые люди.
Он улыбнулся. Опять этот его бархат. Но теперь Лидия слышала под ним не мягкость, а деловой расчёт, почти шорох кассовой ленты.
— Лида, вот за это я тебя и люблю. Без лишней суеты.
— Приходи завтра. Не опаздывай.
В нотариальной конторе пахло бумагой, кофе из автомата и чужими важными решениями. Инна сидела у окна с папкой на коленях. Лидия — рядом, в сером пальто, собранная и неожиданно спокойная. Алексей вошёл уверенно, но, увидев дочь, едва заметно напрягся.
— А Инна здесь зачем?
— Для семейного тепла, — сказала Инна. — Чтобы ты не чувствовал себя одиноко.
Нотариус, сухая женщина лет шестидесяти, посмотрела поверх очков:
— Проходите. Документы подготовлены. Садитесь.
Алексей уселся, положил паспорт на стол, улыбнулся Лидии.
— Я рад, что ты остыла.
— А я нет, — сказала Лидия. — Но это не мешает делу.
Нотариус открыла папку.
— Итак. Стороны намерены вступить в брак в будущем либо проживать совместно без изменения режима собственности. В связи с этим гражданка Гончарова сохраняет за собой исключительное право собственности на квартиру, автомобиль и долю в бизнесе. Гражданин Винокуров подтверждает отсутствие имущественных притязаний на указанные объекты, обязуется не претендовать на регистрацию по месту жительства без отдельного договора и подтверждает, что любые совместные расходы несутся пропорционально по соглашению сторон…
— Стоп, — сказал Алексей. — Что это вообще такое?
— Это, — спокойно ответила Лидия, — и есть взрослые отношения. Без запасных аэродромов. Помнишь?
— Ты издеваешься?
— Нет. Я страхуюсь. Как ты и советовал: всё оформить красиво.
Он повернулся к ней уже без улыбки.
— Лида, ты что устроила? Я думал, мы пришли решать вопрос, а не делать из меня альфонса на бумаге.
Инна прыснула:
— На бумаге? Слушай, это уже почти оскорбление профессии бумаги. Она-то тут при чём.
— Можешь помолчать? — рявкнул он.
— Не могу. У меня, видишь ли, семейная жилплощадь.
Лидия достала телефон.
— Ты прав, Алексей. Бумага — это не всё. Есть ещё звук.
Она нажала воспроизведение.
Тихий шум кафе. Звон посуды. Потом его голос — живой, уверенный, мерзко узнаваемый:
“С ней главное не давить. Ей надо в уши лить про семью, про опору… Там надо успеть до лета. Либо прописка, либо доля…”
У него с лица сошло всё сразу — и бархат, и уверенность, и снисходительная взрослость. Осталась голая злость.
— Ты за мной следила?
— Нет, Алексей, — сказала Лидия тихо. — Я за собой, наконец, посмотрела.
— Это вы всё подстроили! — Он резко встал. — Мать и дочка, две истерички. Я вообще ничего такого не имел в виду. Это обычный разговор, мужской, с юмором.
— Ага, — сказала Инна. — Особенно про “влюблённая женщина — льготный кредит”. Очень семейный юмор.
Нотариус сухо кашлянула:
— Если стороны передумали, мы можем завершить приём.
— Передумал он, — сказала Лидия. — Я как раз впервые не передумала.
Алексей схватил паспорт.
— Знаешь что? Да живи ты одна со своей дочерью и своими метрами. Потому и сидите обе злые, что никому не нужны.
Вот тут Лидия даже не сразу поняла, что улыбается.
— Ошибаешься. Это тебе были нужны мои метры. А я себе нужна и без тебя. Непривычное чувство, согласна.
— Ты ещё пожалеешь.
— Нет, — ответила она. — Это как раз уже твоё направление.
Он вышел так быстро, что едва не задел стойку с буклетами. Дверь хлопнула. В конторе стало тихо.
Инна выдохнула:
— Боже, как же я люблю нотариусов. Это единственное место, где у людей ломается романтический образ в три абзаца.
Нотариус впервые за всё время позволила себе улыбнуться.
— У вас очень разумная дочь.
— Я знаю, — сказала Лидия и вдруг почувствовала, что говорит это не из вежливости и не потому, что так принято, а по-настоящему.
На улице было сыро, серо и совершенно обычно. Машины ехали, кто-то тащил из “ВкусВилла” пакет, у киоска женщина спорила с курьером из-за доставки, и от этого обычного городского фона Лидии стало легче, чем от любых красивых слов.
Они с Инной пошли пешком.
— Ну что, — спросила дочь. — Домой?
— Нет, — сказала Лидия. — В салон.
— Зачем?
— Я вчера ночью не спала и придумала. Освобождаю маленький кабинет и запускаю туда тебя.
Инна остановилась.
— Меня? Ты сейчас серьёзно?
— А что? Ты всё равно в своей бухгалтерии уже воешь. Будешь вести мне финансы, запись, рекламу, закупки. Сделаем наконец всё как люди. Я всю жизнь думала, что мне нужен мужчина-опора. А у меня, оказывается, дочь с мозгами и характером. Это, если честно, надёжнее.
Инна фыркнула, но глаза у неё стали совсем другими.
— Слушай, не дави на чувства, а то я расплачусь и стану некрасивая.
— Тебе полезно. Хоть раз.
— А тебе полезно признать, что я была права.
— Не наглей.
— Нет, правда. Скажи человеческим голосом: “Инна, ты была права”.
Лидия подняла воротник пальто.
— Инна, ты была невыносима. Но да, по существу права.
— Уже неплохо.
— И ещё, — сказала Лидия. — Я всё думала, почему ты на него так с первого дня взъелась. Только не говори, что у тебя просто талант к распознаванию подлецов.
Инна помолчала. Потом сказала спокойно:
— Он писал мне. Ещё в январе.
Лидия остановилась.
— Что?
— Да. Сначала нейтрально: “как дела у мамы”, “как ты к нашим отношениям относишься”. Потом аккуратно: “ты же взрослая, должна понимать, маме одной тяжело”, “хорошо бы убедить её меня прописать, а то мне без регистрации неудобно по работе”. А потом, когда я его послала, написал, что я эгоистка и держусь за наследство.
— Почему ты мне не сказала?
— Потому что ты была влюблена. А с влюблёнными надо осторожно, как с кастрюлей под давлением. Скажешь резко — рванёт. Я ждала, когда ты сама увидишь.
Лидия смотрела на дочь и чувствовала странную смесь досады и благодарности.
— Покажешь?
— Покажу. Я всё сохранила. Я же твоя дочь, а не ромашка полевая.
Лидия вдруг рассмеялась — впервые за эти недели по-настоящему, без нервов. Смех вышел хрипловатый, но живой.
— Господи, а я всё думала: что это ты такая колючая. А ты просто в меня.
— Нет, — сказала Инна. — Я в тебя, только с обновлениями.
Через месяц в салоне уже стоял новый стол, купленный на распродаже, висела доска с графиком, и Инна с таким лицом разговаривала с поставщиками, будто родилась для того, чтобы ставить на место людей с накладными. Лидия смотрела на неё и удивлялась, как легко может измениться воздух в помещении, если из него убрать ложь.
Алексею она больше не отвечала. Он ещё пару раз писал: то обиженно, то угрожающе, то внезапно нежно, как будто перепутал чаты. Потом исчез. И правильно. Некоторые люди должны исчезать именно так — без последней сцены, без шанса сказать что-то красивое напоследок.
В один из вечеров, когда они с Инной закрывали салон, дочь сказала:
— Мам, только давай без клятв “никогда больше никого”. Это тоже глупость.
— А я и не клянусь, — ответила Лидия, выключая свет в зале. — Просто теперь у меня новые правила.
— Какие?
— Очень простые. Кто любит — не торопит. Кто уважает — не оформляет чувства через квадратные метры. Кто рядом — помогает не словами “я всё решу”, а тем, что реально берёт на себя хоть кусок жизни. Ну и главное: если мужчина в моём возрасте приходит без зубной щётки, это романтика. А если с зубной щёткой и разговором про прописку — это уже документы.
Инна засмеялась так громко, что администратор из соседнего салона выглянула в коридор.
— Всё, мама. Вот теперь ты точно выздоровела.
Лидия тут же повернулась:
— Не люблю это слово. Я не болела. Я просто ошиблась.
— И что изменилось?
Лидия взяла сумку, закрыла дверь и на секунду задержалась, глядя на своё отражение в тёмном стекле.
— Раньше мне казалось, что одиночество — это когда вечером некому сказать, как прошёл день. А теперь я поняла: настоящее одиночество — это когда рядом человек, с которым тебе всё время надо себя уговаривать. Вот от этого я, пожалуй, действительно устала. А без остального — проживём.
Они вышли на улицу. Во дворе хлопала дверца такси, пахло влажным асфальтом и чьими-то котлетами из открытого окна первого этажа. Самая обычная подмосковная весна, некрасивая, шумная, живая.
— Заедем в “Леману”? — спросила Инна. — Тебе полки нужны в кабинет.
— Заедем, — сказала Лидия. — Полки — вещь надёжная. В отличие от некоторых.
И, садясь в машину, она вдруг подумала, что мир, конечно, не стал добрее. Люди — тоже. Но зато у неё наконец перестало путаться в голове простое с простым: внимание — это не забота, красивые слова — не близость, а страх остаться одной — вообще плохой советчик. И от этой мысли стало не горько, а спокойно. Почти весело. Как бывает, когда выбрасываешь старую неудобную обувь и с удивлением понимаешь: так вот почему всё время было больно ходить.
Конец.