— Приговорить-то мы его приговорили, — сказал Маленков, глядя в сторону. — А вот кто исполнять будет?
Никто не ответил сразу. Потому что все понимали: это не технический вопрос. Это вопрос о том, кто возьмёт на себя то, о чём потом лучше не вспоминать.
Декабрь 1953 года. Лаврентий Берия — вчера ещё второй человек в стране — только что был приговорён к расстрелу. И вот здесь начинается история, которую советские архивы хранили с особенной тщательностью.
Потому что в акте о приведении приговора в исполнение стоит подпись генерала Павла Батицкого.
Боевого генерала. Фронтовика. Человека, который прошёл войну от первого до последнего дня и дослужился до маршала.
Человека, который, по всем законам военной биографии, не должен был оказаться в этой роли.
Вот в чём загадка.
Павел Батицкий родился в 1910 году в Харькове, в семье рабочего. Четыре класса образования, потом — завод. Отец отвёл его к опытному слесарю, а вечерами сын учился в фабрично-заводском училище. Обычная история для эпохи.
Но в 1924 году что-то изменилось. Четырнадцатилетний Павел узнал, что в городе открылась военно-подготовительная школа. Отнёс документы. Приняли.
Это было начало.
После школы — Борисоглебско-Ленинградская кавалерийская школа. Не просто так: значит, в парне разглядели что-то. Потом — Военная академия имени Фрунзе, которую он окончил с отличием в 1938 году. После академии — командировка в Китай, в штаб Чан Кайши, где он официально числился начальником штаба группы советских военных советников.
Проще говоря — присматривал за своими в чужой стране.
Война застала его 22 июня 1941 года. 202-я моторизованная дивизия, начальником штаба которой он был, отражала немецкие атаки на Шяуляйском направлении. В первые дни удалось уничтожить от двадцати до тридцати танков противника.
Но Батицкий понимал: это ненадолго. Силы неравны. Придётся отступать. Как далеко — было неизвестно.
Дивизия отходила с боями. Контратаковала. Снова отходила.
В ноябре 1941-го из Сибири начали прибывать свежие части. Одну из них — 254-ю стрелковую — получил Батицкий. Ему было тридцать один год. Он был едва ли не самым молодым комдивом на тот момент.
Обстрелянных командиров не хватало катастрофически. Многие легли в первые недели. А иные — ещё раньше, в мирное время, в годы репрессий.
Дивизия сражалась под Демянском. Потом участвовала в наступлении под Москвой. Потом — снова оборона. И так до середины 1943 года.
В июле сорок третьего Батицкий принял 73-й стрелковый корпус. В августе корпус форсировал Днепр. Причём дважды: сначала занял плацдарм сам, потом помогал занимать другим соединениям.
Зимой сорок четвёртого — Корсунь-Шевченковская операция, потом Уманско-Ботошанская. В марте его корпус одним из первых вышел к советско-румынской границе.
Именно тогда произошёл случай, который многое объясняет в характере этого человека.
На оперативном совещании, где присутствовал командующий фронтом Иван Конев, Батицкий позволил себе сказать вслух то, о чём другие молчали: наступать ослабленными силами нецелесообразно. Бойцов потеряем много. Чай не сорок первый.
Конев пришёл в бешенство.
После совещания Батицкий был отстранён от командования корпусом.
На него уже были подготовлены документы к присвоению звания Героя Советского Союза — его корпус особо отличился при освобождении Черкасс. Эти документы легли под сукно. Вместо Золотой Звезды — орден Ленина.
Это была несправедливость очевидная, понятная всем, кто был рядом. Но такова была цена прямого разговора с человеком, который не привык, чтобы ему возражали.
Впрочем, через месяц Конев, видимо, остыл. Батицкого назначили на другой корпус — 50-й, который вёл бои в Молдавии.
Потом — 128-й стрелковый корпус. С ним Батицкий освобождал Белоруссию, форсировал Южный Буг, брал Берлин, шёл на Прагу.
Берлин — отдельная история.
Когда Жукову доложили, что в трёхстах метрах от рейхстага находятся солдаты 1-го Украинского фронта — а именно корпус Батицкого — тот пришёл в ярость. Жуков считал, что взятие Берлина — исключительная заслуга 1-го Белорусского.
Но факт оставался фактом.
Войну Батицкий закончил генерал-майором. Тридцать пять лет. Позади — четыре года на передовой, несколько корпусов, тысячи километров от Прибалтики до Берлина.
Это был человек, который умел воевать. И умел думать — что в армии ценится куда реже.
После Победы он не ушёл на покой. В 1948 году с золотой медалью окончил Высшую военную академию имени Ворошилова. Получил назначение в войска противовоздушной обороны — начальником штаба Московского района ПВО.
Это был серьёзный пост. Москва — это не просто город. В условиях начинающейся холодной войны её небо было вопросом государственного выживания.
Потом — снова Китай. На этот раз Шанхай: налаживать систему ПВО наиболее промышленно развитого города страны.
В 1954 году Батицкий становится командующим войсками Московского округа ПВО. Через одиннадцать лет — первый заместитель начальника Генерального штаба. В 1966-м — заместитель министра обороны и главком войск ПВО.
И вот тут история снова возвращает нас к декабрю 1953 года.
Потому что именно в промежутке между этими назначениями — когда Батицкий уже был опытным военачальником, но ещё не занимал высших постов — произошло то, что одни называют фактом, а другие — легендой.
В официальном акте о расстреле Берии стоят подписи нескольких человек. Среди них — генерал Батицкий. Так утверждают источники, появившиеся уже в постсоветское время.
Но вот вопрос, который не даёт покоя всем, кто знает биографию этого человека.
Мог ли боевой офицер, который четыре года берёг жизни своих солдат, который поспорил с Коневым ради того, чтобы не бросать людей в бессмысленную мясорубку — мог ли такой человек добровольно стать исполнителем приговора?
Тем более — приговора политического. Тем более — в роли, которая на военном языке называется словом, которое принято не произносить вслух в приличном обществе.
Некоторые историки указывают: акт существует, подпись есть. Другие задают встречный вопрос: подлинник этого документа кто-нибудь держал в руках? Советские архивы умели создавать нужные бумаги задним числом — это известный факт.
Есть и третья версия. Батицкий в декабре 1953 года действительно находился рядом с событиями вокруг Берии — он участвовал в его аресте в июне того же года, вместе с Жуковым. Приказ есть приказ. Военный человек выполняет. Но одно дело — арест. Совсем другое — то, что происходит после.
Здесь характер Батицкого снова становится аргументом.
Это был человек, который не боялся говорить неудобное — Коневу, политработникам, начальству. Человек, который в 1978 году, когда не согласился с решением о передаче частей ПВО в приграничные округа, подал в отставку. В шестьдесят восемь лет. Добровольно.
Кстати, те самые части через несколько лет вернули назад. Управление резко ухудшилось. Батицкий оказался прав.
Так поступают люди с принципами.
А вот добровольно брать на себя роль исполнителя в политическом деле — это совсем другой тип человека.
В 1965 году справедливость всё-таки восторжествовала. Те документы о присвоении Героя, которые положили под сукно двадцать лет назад, достали. Сверили факты. Посмотрели на календарь: скоро двадцатилетие Победы. Есть повод.
20-летие Победы Батицкий праздновал на Красной площади в рядах ветеранов 1-го Украинского фронта. На груди блестела Золотая Звезда.
Заслуженная. Запоздавшая. Но — его.
В 1968 году он стал Маршалом Советского Союза. При нём войска ПВО заняли принципиально иное место в структуре вооружённых сил. Он настоял на включении войск ракетно-космической обороны в состав ПВО. Постоянно ездил по частям. Пользовался в войсках репутацией человека дела, а не слова.
Павел Батицкий скончался в феврале 1984 года. Похоронен на Новодевичьем кладбище.
Его дело — войска противовоздушной обороны — существует до сих пор. Хотя и в изменённом виде.
А вопрос о декабре 1953 года так и остался без однозначного ответа.
Я склоняюсь вот к чему. Человек, который двадцать лет ждал заслуженной награды и не сломался, который спорил с командующим фронтом ради жизней солдат, который в шестьдесят восемь лет ушёл в отставку, не соглашаясь с решением, которое считал ошибочным — такой человек не вписывается в образ добровольного исполнителя.
Это не значит, что его там не было. Это значит, что история сложнее, чем подпись в акте.
Подлинник видели немногие. А советские документы умели рассказывать ровно ту историю, которую от них ожидали.