Лодевейк Херман Грондийс (Lodewijk Herman Grondijs; 1878 — 1961) - голландский византолог, историк искусства, преподаватель физики, военный корреспондент и солдат.
В сентябре 1915 года прибыл в Россию по приглашению генерала Алексея Брусилова, чтобы сопровождать русскую 8-ю армию в качестве корреспондента The Daily Telegraph. Многие из его статей о войне на Восточном фронте были опубликованы в престижном французском журнале l'Illustration. Принимал участие в боях на стороне России, за что награжден российским императорским Орденом Святого Георгия, Орденом Святого Станислава, Орденом Святой Анны и Орденом Святого Владимира.
В конце 1917 начале 1918 г. вступил в Добровольческую армию, с которой участвовал в Первом Кубанском походе («Ледяном» походе), являясь единственным западным военным корреспондентом, присоединившимся к Добровольческой армии.
В период II-й Мировой войны отказал нацистам в написании антибольшевистских статей, напротив, писал о доблести русских солдат в период I-й Мировой.
В 1941 году он получил вторую докторскую степень в Сорбонне, защитив диссертацию «Византийская иконография распятого на кресте».
Перевод с французского выполнен посредством ИИ.
РОССИЯ В ОГНЕ
ДНЕВНИК ВОЕННОГО КОРРЕСПОНДЕНТА
I
ПУТЕШЕСТВИЕ ИЗ КИЕВА В ОБЛАСТЬ ВОЙСКА ДОНСКОГО
РАЗГОВОРЫ О «ТОВАРИЩАХ»
Все усилия к тому, чтобы реорганизовать охваченную беспорядками Россию, сосредоточены ныне в Новочеркасске. Всё, что есть в России лучшего — генералы, офицеры, дворяне, патриоты всех сословий — покинуло разложившуюся армию, пылающие деревни, города, объятые анархией, и окольными путями присоединилось к атаману Донского казачества и великому республиканцу Корнилову. В Киеве мои друзья, молодые и лихие офицеры, все из аристократических семей, только и говорят о том, чтобы, — разумеется, переодевшись, — отправиться пополнить ряды новой армии, которая формируется в самом сердце России, дабы отомстить за свою честь и за честь армии, опозоренные трусостью, предательством и зверствами двенадцати миллионов «товарищей».
Война между украинцами и большевиками всё ближе подходит к линии сообщения Киев — Ростов; поэтому я тороплю свой отъезд.
10-го (23-го) января я отправляюсь в штабном вагоне в компании тридцати таких же «привилегированных», как и я. Наша «привилегия» вызывает зависть у всех непривилегированных. В коридоре солдаты, не спускающие с нас глаз, перебрасываются репликами, в которых то и дело мелькают слова: «контрреволюционеры» и «буржуи». Мы предчувствуем, что поездка не обойдется без происшествий.
Действительно, на следующее утро, очень рано, наш вагон останавливается на маленькой станции, где его отцепляют; мы едва успеваем перебросить наши вещи в товарный вагон, который следует дальше.
На станции — человек сорок, лежащих на полу или сидящих на своих чемоданах и мешках: военный врач без погон, солдаты, казаки, крестьяне; в углу несколько женщин, пытающихся заснуть; и там и сям, скромные, молчаливые, скрытые под солдатскими шинелями, но узнаваемые по тонкости черт и ухоженности, — офицеры, направляющиеся в армию Корнилова.
При моем появлении воцаряется тишина: здесь собрались ярые демократы, которым я не пришелся по вкусу. Я объясняю, что я иностранец; это их немного успокаивает. Впрочем, они вскоре забывают обо мне, и я могу, не привлекая внимания, наблюдать и слушать.
Старый казак обращается к солдату-революционеру:
— И что же вы такие глупые! Не хотите воевать с немцами. Ну и ладно! А теперь рискуете попасть под пули своих же братьев. Что вы с этого имеете? Право же, не стоило и с фронта уходить!
— Свобода этого требовала, товарищ!
— И никто больше не работает: хороший урожай в этом году будет! Только и делаете, что едите да пьете, лодыри! Возвращались бы по домам да землю пахали.
— Нет, не хочу я ни возвращаться, ни землю пахать. Всю жизнь в поле батрачил, потом три с половиной года воевал: сыт по горло и землю скрести, и воевать. (Обращаясь ко мне:) Я хочу быть писателем!
Другой солдат-революционер, с враждебным лицом, допрашивает врача:
— Сколько ты получаешь в месяц, товарищ?
— Четыреста рублей, товарищ.
— Как, четыреста рублей? А я всего двадцать! Это возмутительно.
Несмотря на наступающую ночь, разговоры продолжаются. Все эти люди возбуждены. Это всё солдаты, которые собираются грабить усадьбы или записываться добровольцами в армию для борьбы с «контрреволюцией».
Едва успев задремать, сидя на чемодане, в душной атмосфере, я вырван из полусна громкими голосами. Группа людей, при свете зажженной свечи, шумно беседует: две зверские физиономии, а рядом — добрые крестьянские лица, с насмешливым взглядом, улыбающиеся до небес.
— Итак, — объясняет один из ораторов, — мы забрали и поделили урожай, повырубили и продали деревья, избили и выгнали помещика, всё переломали в доме — столы, шкафы, картины и всё прочее…
Взрыв хохота. Но кто-то возражает:
— Глупо. Убивать буржуев — это хорошо; но зачем всё ломать и уничтожать? Надо брать и пользоваться. Затем они переходят к разговору об армии Корнилова.
— Мы пленных не берем. Каждого взятого офицера — убиваем.
— Мало их убивать: надо их в воду… живьем… в кипяток…
— Надо с них шкуру сдирать… ремнями…
Разговор становится весьма интересным. Я решаюсь вмешаться:
— Мне рассказывали, что на австро-германском фронте солдаты продавали неприятелю лошадей и пушки. Это правда? Не скажете ли, сколько немцы платили за лошадь, за батарею?
— Спросите вот этого; он должен знать: он командир полка.
Я смотрю на того, на кого мне указывают; это солдат лет тридцати:
— Итак, господин полковник, — говорю я под смех присутствующих, — много ли лошадей продали неприятелю?
— Сколько могли. Что нам с ними было делать? Я сначала хотел продать румынам, но они платили мало. Немцы дали нам около ста рублей за лошадь.
Все возмущаются: «Сто рублей! Так нас же здорово надули!»
Надули, о, как надули! Они продавали своих лошадей за 8, 5 и даже за 3 рубля; отличных офицерских лошадей продавали за 20 рублей; лошадей саперного полка из Туркестана — еще дешевле.
— А пушки, господин полковник?
— Сначала нашлись умники, которые ухитрились продавать свои пушки за 15 000 рублей за батарею из шести трехдюймовок, и за 30 000 рублей за тяжелую батарею. Но вскоре рынок испортили. Немцы заплатили нашей дивизии только 1000 рублей за орудие.
— И, без сомнения, вы продавали неприятелю и многое другое?…
— Много чего: мыло, муку, всё, что находили в интендантстве.
— Генеральная распродажа… Однако, если бы я попросил у вас полковое знамя, вы бы мне его продали?
— А почему нет? Рублей за триста, если хотите: я бы потом велел сшить другое.
— Триста рублей? Это дороговато для такого знамени, как ваше. Оно, конечно, не стоит трехсот рублей.
Позже «полковник» признается мне, что вернулся с фронта, — он, простой солдат, — имея в кармане 27 000 рублей, которые, впрочем, истратил за две недели на «женщин».
Эти солдаты нового режима — единственные в мире, — единственные в мировой истории!
С КАЗАКАМИ
12 (25) января 1918 года.
Утром я прибываю в Знаменку, откуда надеюсь продолжить путь с казачьими обозами, возвращающимися с фронта.
Мои киевские друзья уверяли меня, что молодые казаки, отозванные войсковым правительством Дона, возвращаются в свои станицы, полностью зараженные максималистской пропагандой, но пока еще живущие в относительном согласии со своими офицерами, пока те не требуют от них выполнения их долга перед русской родиной. Пожилые же казаки, напротив, все приняли сторону своего атамана, Алексеева и Корнилова. В этих условиях правительство Дона, как только полки возвращаются с фронта, расформировывает их, распускает казаков по домам, в станицы, чтобы они подышали родным воздухом, а спустя некоторое время вливает их в новые части, где с самого начала устанавливается строжайшая дисциплина.
Как раз сегодня должен отправиться специальным поездом некий казачий «комиссар» со своими секретарями и несколькими офицерами в Новочеркасск. Он предоставляет мне купе в своем спальном вагоне. Тон, который он позволяет себе по отношению к офицерам, и высказывания о них отличаются крайней бестактностью.
В два часа дня приходит телеграмма: «Станция и город Александровск заняты большевиками, которые установили две пушки на мосту и около двадцати пулеметов для охраны переправы через Днепр. Большевики, многочисленные и хорошо вооруженные, по-видимому, полны решимости разоружить всех казаков, следующих на Дон».
Комиссар решает, что его поезд, в котором я только что так удобно устроился, вернется в Киев. Казаки же продолжат свой путь на Дон, по эшелонам, частью по железной дороге, частью верхом: я отправлюсь с ними. Два эшелона 11-го полка находятся в этот момент на станции; я представляюсь полковнику, который с готовностью принимает меня, и занимаю место в третьеклассном вагоне вместе с офицерами первого эшелона.
Предстоит решить серьезную проблему. Переправа через такую широкую и глубокую реку, как Днепр, — дело не простое: мы рискуем подвергнуться нападению банд максималистов, рыщущих по округе. Командир полка посылает вперед «доктора» с заданием разведать условия, в которых предстоит эта переправа — единственное серьезное препятствие, которое могут встретить 500 хорошо вооруженных всадников, имеющих пулеметы.
Этот доктор, очень изворотливый еврей, постоянно используется для подобных поручений, на грани разведки и шпионажа, требующих не только ловкости, но и смелости. Однако офицеры уверяют меня, что в бою он не особенно храбр. Это сочетание смелости и трусости сначала удивляет; но, вероятно, этот ловкий человек, когда пускается в рискованные предприятия среди солдат и крестьян, инстинктивно полагается на свое присутствие духа, чтобы отвратить от себя всякую опасность. В бою же всё иначе: с пулями не договоришься.
13 (26) января.
На каждой станции, где мы останавливаемся, стоит нашим казакам выйти на платформу, как к их группам тотчас же присоединяются люди, появляющиеся неизвестно откуда: матросы и те любопытные рабочие-агитаторы с их застывшими жестами, безумным взглядом, которым трех идей и десятка технических слов достаточно, чтобы держать речи и воодушевлять толпы. Результат не заставляет себя ждать: возникают случаи неповиновения, сопровождаемые дерзкими репликами. В конце концов контакт офицеров с их людьми прерывается. Никаких приказов больше: каждый делает, что хочет.
Во второй половине дня возвращается доктор. Переправа через Днепр обещает быть крайне рискованной операцией. Все мосты в руках большевиков; единственное средство переправы — паром, который может взять только 20 человек с лошадьми и делает рейс туда и обратно за два часа. Нашему эшелону, насчитывающему 150 человек, потребуется не менее шестнадцати часов, чтобы переправиться через реку: те, кто останется последними, будут в большой опасности.
На станции Долгинцево начальник эшелона получает телеграмму от казачьего комиссара в Знаменке, предписывающую ему дождаться прибытия артиллерийской поддержки, которая позволит атаковать Александровск. Советуются с казаками; они высказываются за то, чтобы продолжать движение; продолжаем.
В Никополе, вечером, новый категорический приказ комиссара из Знаменки: ждать на месте прибытия артиллерии; особенно рассчитывают на полк текинцев (афганцев), полностью преданный генералу Корнилову.
Это становится поводом для тяжелой сцены между офицерами и казаками. Последние кричат, что их обманывают: «Это ложь, что большевики заберут у нас винтовки». Действительно, это было бы совершенно бесполезно: молодцы готовы их сами сдать… Офицеры взбешены; к унижению примешивается и то, что я присутствую при этой сцене. Они просят меня присоединиться к ним на Дону, но я отказываюсь. Я не хочу вступать в степи «Тихого Дона» с полком без винтовок.
На мгновение я подумываю вернуться поездом в Долгинцево, где присоединюсь к другому эшелону того же полка, о котором говорят, что там настроение получше… И как раз этот эшелон прибывает. Я представляюсь полковнику. Вижу человека в отчаянии: он признается мне, что его люди выходят из повиновения, что он совершенно потерял над ними контроль и что ничего уже не поделаешь.
14 (27) января.
Ночью, в два часа, новая телеграмма от комиссара из Знаменки:
«Большевики в Александровске хотят заставить нас сдать оружие. Это притязание абсолютно неприемлемо. Согласно инструкциям, только что полученным мной от Большого Войскового Круга Дона, приказываю вам оставаться в Никополе, занять город и арестовать местный революционный комитет. К вам присоединятся 6-й Донской полк, полк текинцев и артиллерия. Вместе вы выступите против Александровска. Не большевикам диктовать нам условия, а нам им».
Офицер зачитывает телеграмму казакам: волей-неволей приходится им всё показывать, раз они осмеливаются утверждать, что офицеры их обманывают. Этот офицер — славный молодой человек, но до невозможности бестолковый. Сцена, свидетелем которой я становлюсь, — на самом живописном фоне — представляет собой зрелище душераздирающее. При фантасмагорическом свете чудесной луны казаки теснятся вокруг молоденького поручика. Лица суровые; но вглядитесь в них поближе — вы обнаружите в них лишь вялость. Едва начинается чтение, как раздается град насмешек, дерзких замечаний и враждебных выкриков. Однако в настроении толпы намечается некоторая неуверенность: возможно, не всё еще потеряно. Казаки хотят убедиться, что приказ действительно исходит от Большого Войскового Круга Дона, потому что ослушаться было бы всё же серьезно. Если бы офицер воспользовался этим, настоял бы!… Но он не умеет говорить и не говорит того, что нужно. Бледным голосом он прочитал телеграмму; и всё. Теперь его мысли, кажется, витают где-то далеко. Агитаторы празднуют победу: они начинают склонять насмешников на свою сторону. Однако большинство всё еще обращено к офицеру, ожидая от него того, чего он не дает; офицер стоит неподвижно и молча. И тогда наступает полное крушение. Затягивают нараспев: «Едем! Едем! Да поживее!» И они уезжают, как и сказали: мы остаемся одни — офицер и я.
Восемь офицеров, включая полковника, решают подчиниться и присоединиться к силам, обещанным в телеграмме. Я уезжаю с пятью из них в Долгинцево на паровозе, предоставленном в наше распоряжение начальником станции. Полковник и остальные офицеры, ненадолго задержанные солдатами, отказавшимися их отпускать, затем освобождаются, но вскоре разоружаются железнодорожными рабочими, которым нужно огнестрельное оружие, и присоединяются к нам только поздно утром.
15 (28) января.
Проведя тридцать шесть часов на стуле в комнате, битком набитой солдатами, я к вечеру могу наконец присоединиться к эшелону 54-го Донского казачьего полка. Я ничего не выиграл, дожидаясь. Среди «вольных сынов степей» одни более нахальны, другие менее, но все они сходятся в том, что для них честь — пустой звук. Они позволят разоружить себя безропотно: они созрели для оперетты.
Ночую на соломе. Две донские лошади склоняют надо мной свои умные головы; моя же голова после двух бессонных ночей уже не варит. Мне снится, что я стою лагерем с прославленными героями и ретивыми скакунами из старинных донских баллад. Это всего лишь сон. Утренний свет показывает мне реальность: изможденные лица людей, тощие крупы лошадей.
Остановка в Хортице. Ведутся переговоры с Александровском. Большевики соглашаются оставить казакам лишь то оружие, которое является их личной собственностью; что же касается казенного оружия, то на эскадрон разрешается оставить двадцать четыре винтовки.
Эти сцены вызывают во мне такое отвращение, что я покидаю казачьи отряды и отправляюсь один в стан максималистов.
ВОЖАК РЕВОЛЮЦИОННОЙ БАНДЫ
Едва я прибыл на станцию Александровск, как меня останавливают солдаты. Меня ведут к комиссару станции, матросу Бергу. Счастливый случай, позволивший мне встретиться с одним из подлинных военных вождей революции.
Сколько раз я задавал себе вопрос, каким чудом объясняются те ошеломляющие успехи революционных банд и то влияние, которое они приобретают над населением! Нас, иностранцев, от этих вожаков-самородков отделяет пропасть: разница происхождения и менталитета, их недоверие к нам, равно как и наши симпатии к интеллигентному классу. Поэтому какой жгучий интерес представляет для меня возможность вслушиваться в резкую речь одного из этих людей, сумевших подчинить себе аморфную и неорганизованную толпу! Секрет этих страшных вожаков всегда один и тот же: они действуют, следуя логике страсти, созвучной инстинктам и вожделениям толпы.
Этот Берг — человек из народа, жестокий, свирепый, не знающий ни сомнений, ни жалости, но убежденный и готовый на всё: тип романтического революционера. Почему он вдруг проникся ко мне дружескими чувствами и принялся рассказывать о своей жизни? Сначала рабочий, потом матрос на Балтийском флоте, он жалуется, что особенно страдал там от суровой русской дисциплины из-за своего латышского нрава, не терпящего никаких правил. За то, что в строю он позволял себе антимилитаристские высказывания, он был заключен в центральную рижскую тюрьму, где, по его словам, его заковали в кандалы и приковали к стене. Те выражения ненависти, которые он находит для своих прежних начальников, звучат зловеще в тот момент, когда по всей России тысячами убивают офицеров.
— Никогда я им этого не прощу. Они отравили мне жизнь. Потому что они были дворяне, они нас презирали, обращались с нами, как с собаками. Так спрашиваете вы, почему мы убили двести тридцать из них за одну ночь, когда пришла весть, что революция, — так долго жданная! — наконец свершилась в Петрограде.
— Ничто не оправдывает жестокости мучений, которым вы их подвергли…
— Надо было сделать в тысячу раз больше, и сожалеть только об одном: что они умерли и нет больше возможности заставить их страдать… Поверьте мне: революция только начинается… Всех дворян перебьют. Из пулеметов, из пушек, гильотиной. Многие из них бежали в Киев, где Рада (проданная австрийцам) их защищает: мы возьмем Киев и закончим очистку России.
Я узнаю от него, что они оставляют на военных кораблях треть экипажа, — оставляя им все пушки и все боеприпасы, чтобы не снижать их боевой ценности. — Остальные две трети используются для гражданской войны.
— Без матросов мы бы ничего не смогли сделать. Вот славные ребята! Знаете ли, мы отобрали у Керенского, — мерзавца! он продержал меня три месяца в тюрьме: будь он проклят! — шесть бронеавтомобилей, всего лишь сотней матросов?
— Мои поздравления. И как же вы осуществили эту прекрасную операцию?
— Это были машины, которые направляли против нас на улицах Петрограда: они были закрыты сверху, чтобы нельзя было стрелять из окон домов внутрь. Мои люди подползли к одной машине; из-за этого устройства находившиеся в ней не могли ничего видеть. Они взобрались на крышу. Один выхватил пулемет, а через пролом другой застрелил из револьвера экипаж… Первый захваченный автомобиль помог нам захватить остальные; и уверяю вас, они их больше никогда не видели… Согласитесь, для маленькой банды в сто человек это было неплохо?
— После таких удачных налетов, я полагаю, вы раздаете кресты, награды…
— Награды? Это было хорошо при старом режиме. Мы же боремся за свободу. И против контрреволюционеров мы будем драться, как черти. Никто из нас никогда больше не согласится вернуться под старую дисциплину… Но я должен еще рассказать вам, что мы сделали в Белгороде. Кадеты там сильно укрепились. Пулеметы повсюду, на высотах, на мельнице, на колокольне. И там-то мы нашли этого попа, который стрелял в нас…
— Вы уверены, что он стрелял в вас?
— Еще бы! Что же он мог делать у пулемета?
— Что он делал? Он следовал за войсками в походе: это было его право.
— Я никогда не признаю, что священник имеет право находиться среди воюющих сил.
— Почему же? Пока есть люди, которые боятся быть осужденными на вечные муки, если не получат перед смертью напутствия религии…
Берг разражается смехом.
— Да, знаю, есть такие дураки! Меня же в течение тридцати лет потчевали не только крестом, но и кнутом, и цепями. Теперь всё кончено: меня этим больше не проведешь… Представьте себе этого священника, которого мы взяли на колокольне. Как только я велел поставить его к стенке, он поднял передо мной большой серебряный крест и стал грозить мне Страшным судом… Его крест! Я прострелил его насквозь, пуля раздробила ему череп. Затем я расстрелял штук восемь офицеров, попавших к нам в руки… Мы редко берем пленных.
— Вы не боитесь возмездия? Если когда-нибудь вы окажетесь не сильнее…
— Я жизнью своей пожертвовал. У меня два девиза: «Nach einem traurigen Leben, ein muthiger Tod» (После печальной жизни — мужественная смерть) и «Gieb mir nicht ein Kreuz, gieb mir nur einen roten Sarg» (Не дай мне креста, дай мне только красный гроб). И всё же я знал прекрасные мгновения. В Финляндии у меня были аудитории в 30 000 человек, которые приветствовали меня. Это было исступление, говорю я вам!… И какие красивые атаки я водил! У нас начальников не назначают людям, их выбирают люди. Мы, мои люди и я, вместе были в опасности: если они выбрали меня и держатся за меня, так это потому, что знают: я иду в атаку впереди них, с револьвером в руке, и если они погибнут, я отомщу за них… А та бешеная атака бронепоезда под Москвой! Красивое было зрелище. 40 процентов моих людей там остались; с той стороны — все, без исключения.
Он замолкает, погруженный в свои воспоминания. Я продолжаю:
— Откуда вы получаете полномочия? Откуда берутся деньги, которыми вы платите своим людям?
— Я ни от кого не завишу. Даже от Ленина. Я действую по своему собственному разумению. Пока я травлю буржуев, я всегда буду в безопасности. Вот, например. Мы берем Белгород. Я облагаю буржуазию контрибуцией в полтора миллиона. Буржуазия не спешит вносить деньги. Захожу я к одному толстопузому, который даже не очень рад меня видеть. Протягиваю ему чек на тысячу рублей, чтобы он подписал: он колеблется. Тогда я приставляю ему револьвер к правому глазу, палец на спусковом крючке. И — чудеса: он подписал мгновенно… А вообще-то, они не очень-то и упираются.
— Не думаете ли вы, что солдаты и матросы могут реквизировать деньги в свою пользу?
— Такое может случиться.
И он пожимает плечами с великолепным равнодушием… Затем он показывает мне удостоверение, дающее ему полномочия для борьбы с контрреволюцией в качестве «комиссара» в Белгородском округе. Это удостоверение было выдано ему городским Советом, без каких-либо упоминаний о правительстве и центральных властях. Другое удостоверение, выданное местным комитетом, предписывает ему организовать флотилию легких судов для нападения на Таганрог, который предполагается использовать как базу для взятия Ростова. Это последнее поручение вызывает у него необыкновенную гордость.
— До революции, — говорит он, — поручили бы адмиралу.
Ничто не сравнится с презрением матроса Берга к этой толпе, которая трепещет перед ним. Когда мы выходим на улицу: «Посмотрите на них, — говорит он мне, — какие дурацкие рожи! Их поражает, что мы говорим на иностранном языке (по-немецки)!»
Жажда мести, ужасная жажда личной мести — вот что бросило в революцию этого человека, который далеко не зауряден. Взгляд прямой, лицо умное; на губах — привычная усмешка человека, привыкшего смеяться над опасностью: все признаки неумолимой воли, с мрачной решимостью настоящего главаря банды… Но это тема, к которой я еще вернусь, ибо утверждаю, что такая форма храбрости встречается бесконечно редко.
Однажды, во время нашей беседы, он сам задал мне вопрос:
— Как вы думаете, — спросил он, — почему наши матросские отряды настолько превосходят другие части революции, например, красную гвардию?
— Проще простого: это объясняется той суровой дисциплиной, на которую вы постоянно жалуетесь. Именно она порождает в них тот дух товарищества и корпоративности, который ничем не заменишь и который сразу бросается в глаза. Это ваши жертвы вооружили вас для борьбы с дворянством и капиталом.
Он бросил на меня недобрый взгляд и переменил тему.
ПОЛОЖЕНИЕ В АЛЕКСАНДРОВСКЕ
Когда большевики захватили город — почти без сопротивления, — первой их заботой было создать себе военный фонд и организовать местную красную гвардию. Ночью были схвачены несколько богатых буржуа, и их семьям дали понять, что за их жизнь никто не отвечает, если к утру сумма в 500 000 рублей не будет внесена в Комитет. Родственники заложников бегали всю ночь, чтобы собрать требуемую сумму царскими кредитными билетами, так как большевики отказались принимать чеки или местные кредитные билеты.
Красная гвардия вербовалась среди фабричных рабочих. Революция уже заметно изменила условия труда: то есть она повысила заработную плату и снизила производительность. За пять часов самой ничтожной работы в день рабочий получает минимум четыре-пятьсот рублей в месяц. При этом митинги, собрания и политические словопрения устраиваются в рабочее время. Если рабочий берет винтовку, чтобы идти охранять мосты, помогать экспроприировать буржуев, нападать на украинцев или контрреволюционеров, он продолжает получать заработную плату, которую хозяин обязан ему платить. А если ему вздумается прохаживаться с винтовкой более восьми часов в день, хозяин должен ему платить сверхурочные.
Разумеется, система реквизиций широко применяется. Для нужд красной гвардии реквизируются продовольственные товары — как на государственных складах, так и в частных лавках. Реквизируют даже папиросы: если красная гвардия, паче чаяния, настроена заплатить, она сама устанавливает цены, намного ниже себестоимости, разумеется.
Наряду с большевиками сразу же — и неизбежно — появляются анархисты. Некая Никифорова разъезжает по Александровску с бандой своих сподвижников, все они проникнуты теорией, что собственность есть кража, а следовательно, поступают правильно, отнимая у другого то, что он имеет. Она грабит даже самые маленькие лавчонки. Анархисты и большевики живут душа в душу. Правда, время от времени они ссорятся и даже дерутся; но, мгновение спустя, помирившись, совершают совместные набеги.
Я имел неосторожность спросить в революционном комитете, что именно означает слово «буржуй». Поскольку у всех у них, в солдатских или крестьянских одеждах (которые они тщательно не снимают), карманы были набиты банкнотами, дать определение было затруднительно. В это самое время я узнаю, что на одной фабрике, принадлежавшей еврею Купу, восемьдесят три рабочих были накануне выгнаны своими же товарищами и заменены. Их преступление: они сумели скопить небольшие сбережения, а некоторые даже приобрели домик, два-три гектара земли, корову и т.д. Вот он, «буржуй».
В окрестностях города положение не менее серьезно. Банды большевиков и анархистов рыщут по деревням, посещают зажиточные дома и, под предлогом проверки, нет ли там спрятанного оружия, забирают лошадей, коров, продовольствие и мебель. Одно крупное имение близ Хортицы, окруженное двумя маленькими деревушками и одной побольше, — назовем их А, Б и В, — стало предметом вожделения этих трех соседей. Жители А. первыми захватили пахотную землю, вспахали ее и засеяли пшеницей. В один прекрасный день жители Б. отняли ее у них, вспахали в обратном направлении и засеяли овсом. Но тут рассердились жители В., прогнали оба других села и заняли место, которое удерживают с помощью численного превосходства и пулеметов.
Повсюду из уст простых людей я слышу эту фразу: «Никогда еще мы не были так несвободны, как теперь».
СТРАНСТВИЕ К РОСТОВУ
19 января (1 февраля). Здесь утверждают, что мне не удастся добраться до Ростова, поскольку город, доступный с трех сторон, атакован с севера (фронт Зверево) и с запада (фронт Таганрога) и находится под угрозой с востока (станции Тихорецкая и Торговая).
Но я отказываюсь поворачивать назад и вновь начинаю свое странствие по переполненным и грязным поездам. Я прибываю в Синельниково в ночь на 20-е: проведя ночь без сна на станции, где солдаты спят даже на столах и на буфете, я отправляюсь днем и следующую ночь провожу в Ясиноватой. 21-го, рано утром, я снова еду в Криничную и оттуда беру товарный поезд до Харцызской, по направлению к Ростову. Теперь мы находимся в 150 километрах от Ростова, но бои идут на Северной железной дороге, у Матвеева Кургана, и приходится сворачивать на север.
22-го, во второй половине дня, я еду на север и прибываю 23-го утром в Купянск. Нужно попытаться подняться до Лиски, а оттуда спуститься в Новочеркасск.
Когда к вечеру поезд въезжает на станцию, людская волна захлестывает вагоны. Стоя в коридоре, стиснутый до потери дыхания, я вот-вот упаду в обморок, — а «товарищи» всё входят! Один солдат, не сумевший протиснуться в дверь, прикладом разбивает окно, карабкается на наши плечи, идет у нас по головам, пробирается на плечах, пока не находит угол, где сползает между ног. Запах становится совершенно невыносимым, и я решаю бежать. Я предпочитаю провести всю ночь снаружи, на восьмиградусном морозе, закутавшись в одеяло, стоя на ветру и снегу.
В Лиски я прибываю 24-го утром, но в Зверево идут бои, и поэтому нужно попробовать проехать через Царицын и по Кавказской железной дороге. Служащие, с той высокомерной важностью, свойственной человеку из народа, когда он носит форму, называют меня сумасшедшим. Но я не отступлю, пока не потерплю полную неудачу: я продолжаю путь.
25-го, в Поворино, у меня четырнадцать часов ожидания в маленьком постоялом дворе: чтобы убить время, я развлекаюсь тем, что сквозь дым хорошей трубки наблюдаю за типами, собравшимися вокруг самоваров.
Одна группа особенно приковывает мое внимание. Это, сидящие вокруг маленького столика, серьезные и молчаливые, четыре благочестивых человека: головы апостолов, каких можно увидеть в Брюгге, на картинах бессмертных мастеров — Ван Эйка и Рогира ван дер Вейдена. Те же прекрасно очерченные лбы, те же бороды, те же ясные и печальные глаза. Кто бы заподозрил под ними вялость и апатию почти восточных душ? Я не устаю смотреть на них; ловлю редкие вспышки их глаз, вставленных в глубокие глазницы, слежу за медлительностью движений их коротких и тонких пальцев. Куда девалось в них действие Христа? Что сделали они с его словом и его жестом? Достаточно ли веры, той возвышенной веры, которая сдвигает горы, чтобы они нашли, хотя бы раз в неделю, дорогу в ближайшую церковь, которую, как мне говорят, нужно идти час? На сей час, застигнутые бурей, разразившейся над Святой Русью, они — всего лишь жалкие обломки. Тем не менее, мне хочется надеяться, что однажды вечером, в час печали и усталости, таинственный путник, — как в Эммаусе, — примкнет к их маленькой одинокой группе, откроет их взору свой мощный и величественный лик и скажет им такие светоносные слова, которые входят в душу, как удар грома, и наполняют ее, как благовония. И после ухода их августейшего посетителя апостолы, — выпрямившись во весь рост, с пылающими взорами, — вновь примутся распространять нетленные истины Евангелия, которые дремлют в русской душе под бесчисленными беззакониями и безымянными позорами нынешнего часа.
26 января (8 февраля).
Когда я просыпаюсь в Филонове, в моем товарном вагоне, — с билетом первого класса в кармане, — я замечаю, что часть моего багажа и мой фотоаппарат исчезли. Это мой третий взнос в счастье российского пролетариата.
Я только что провел четвертую ночь в товарном вагоне. «Товарищи» разводят огонь, иногда в печурке, стоящей посередине, а иногда прямо на полу, который начинает гореть и тлеть. Чтобы растянуться, служат охапки соломы: обстановка более примитивная, но воздух не так сперт, как в вагонах первого класса, куда солдаты врываются и сразу же бросаются спать, свесив головы.
В Царицыне, довольно значительном городе на Волге, я останавливаюсь на день: остановка вынужденная, как нетрудно догадаться. Волга здесь еще не производит того мощного впечатления, как в Астрахани, но вокруг ее берегов вьются тысячи легенд, и приятно вообразить себе казака-разбойника Стеньку Разина, каким он когда-то плавал здесь со своей лихой ватагой, грабя татарские и персидские суда, поднимавшиеся по реке, груженные драгоценными тканями, отличными клинками и изысканной восточной посудой.
На станции теперь под солдатскими шинелями я повсюду вижу слишком изящные манеры, выдающие иное происхождение. Транспорты из Москвы и Харькова встречаются здесь, на Волге; поезд на Кавказ отходит этой ночью: начальник станции снова уверяет меня, что я не доберусь до Ростова, но я зашел слишком далеко, чтобы отступать.
Залы ожидания переполнены кубанскими, донскими и астраханскими казаками, маленькими армянами, красивыми грузинками. Повсюду бритые головы, усы и орлиные носы. В огромных папахах, в черных бурках, черкесы в полной форме, с патронташами на груди, с текинской саблей на боку или с прямым татарским палашом. Пестрая толпа, говорящая на двадцати языках и ста диалектах, спешащая вернуться на Кавказ. Вся пламенная мусульманская удаль, вся жгучая страсть кавказских разбойников, ведомые русским орлом против внешнего врага, были освобождены его падением и, с мощным взмахом крыльев, возвращаются в легендарные края между Казбеком и Ордубадом, чтобы принять участие в тысяче новых приключений против исконного врага — турка.
Проходя мимо меня, один старец высокого роста, в черкеске, обращается ко мне с несколькими словами; всякий раз, встречаясь, мы обмениваемся беглыми фразами: так мы убеждаемся, что у нас одинаковая цель путешествия. К нему присоединяются несколько молодых людей, одетых в военную форму и, вероятно, имеющих солдатские документы, но на самом деле это переодетые офицеры: они составляют ядро отряда, которым будет командовать старый черкес, — это кубанский помещик, имевший в старой армии чин хорунжего.
Позже один путешественник в штатском предлагает мне стул и оказывает всяческие любезности. Завязывается разговор: я узнаю, что он и четверо его спутников, рассеянные по залу, также направляются в Ростов.
И повсюду, смешавшись с толпой и соблюдая для конспирации благоразумное молчание, мелькают лица, в которых сразу угадываются офицеры или юнкера, скрывающие под недельной щетиной, под нечесаными волосами и поношенной одеждой свою принадлежность, которую наблюдатель не может не распознать.
Вечером я встречаю генерала Леша. Я встречал его в 1915 году у Брусилова, когда он еще командовал 3-й армией. Я вижу старика, сломленного телом и душой. Его солдаты заставляли его делать для них черную работу, чистить картошку и т.п. Он уезжает в маленький домик на Кавказе, который надеется найти нетронутым, чтобы там окончить свои дни. Это человек, потерявший даже вкус к жизни, конченый человек.
Так, на протяжении всего путешествия мы избегаем вступать в разговоры, чтобы не вызывать подозрений, и для нас это тонкое удовольствие — перекинуться несколькими словами в коридоре, почти не глядя друг на друга. Повсюду подслушивающие настороже, повсюду провокаторы, готовые ухватиться за случайное слово, за неосторожный жест. Мои спутники вынуждены молча сносить самые грубые оскорбления. Я же, как иностранец, свободен. Поскольку меня уже одиннадцать раз останавливали на фронте «товарищи» за несколько резкие ответы, я дал себе слово держаться спокойно. Но наступает минута, когда больше нет сил; я взрываюсь и кричу им: «Что их армия, как им угодно ее называть, — всего лишь банда; что они — азиатская орда, недостойная свободы; что они единственные солдаты в мире, которые отступают перед врагом, в восемь раз слабейшим; что ни один другой солдат в мире, какой бы национальности он ни был, не продал бы, как они, своих лошадей и пушки врагу, и т.д.».
Меня тотчас же окружает толпа разъяренных, которые осыпают меня бранью, угрожают, потрясают кулаками; но что-то во мне, сильнее меня, толкает меня вперед, и я продолжаю в том же духе. И вот, они, которые только что хотели меня напугать, мало-помалу успокаиваются, замолкают, присмиревают, уходят в подполье. Однако в углу я замечаю расцветающие в полумраке лица, которых я раньше не видел. Еще переодетые офицеры: эти, откуда они взялись?
В Торговой в вагон входит мальчик-аптекарь, ставший большевистским агентом. Он осматривает наш багаж. Мы почти одни, «товарищи» в основном покинули поезд. Юный революционер упорно ищет в чемодане одного полковника, бывшего адъютанта генерала Поливанова, доказательства его личности. Через четверть часа лихорадочных поисков, под градом насмешек, он наконец находит полковничьи погоны. Сцена меняется. Пронзенный шпильками более жгучими, чем адский камень, и более едкими, чем английская соль, аптекарский ученик разражается рыданиями: он говорит и повторяет под наш хохот, что делает это дело в последний раз; он клянется, что больше никогда к этому не вернется. В этой области у большевиков еще недостаточно сил, чтобы вести действительно активное наблюдение и строгий контроль.
В Тихорецкой нас покидают бритые головы, орлиные взгляды и мусульманские бороды. Этой ночью на Ростов уходит еще несколько товарных поездов. Утром 27 февраля нас останавливает взвод солдат, у каждого из которых на груди знаки различия разных офицерских чинов: это означает, что мы вступили в зону действия Добровольческой армии. Вскоре мы пересекаем Дон и въезжаем в Ростов, город, впрочем, бесхарактерный и сугубо торговый.
ОБОРОНА РОСТОВА
ШТАБ ДОБРОВОЛЬЧЕСКОЙ АРМИИ
Генералы Алексеев и Корнилов, — голова и сердце новой организации, — выбрали область Войска Донского как наиболее подходящую для того, чтобы сформировать новую армию и собрать вокруг себя все элементы нации, стремящиеся положить конец беспорядкам в России и установить твердую власть. Генерал Каледин, войсковой атаман всех Донских казаков, оказывает им содействие: он использует весь свой авторитет и всю власть своего высокого звания, чтобы организовать казачью армию, способную защитить Донские земли от отрядов большевиков, которые уже захватили все железнодорожные линии, ведущие к Новочеркасску.
В истории трудно было бы найти пример такого изобилия талантов, собранных в столь маленькой армии. Генерал Алексеев, величайший русский стратег, бывший верховный главнокомандующий, командует силами, едва достигающими численности полка. Рядом с ним — другой великий полководец, его бывший антагонист, ныне его друг: Корнилов. В штабе — семь самых прославленных генералов: Деникин, бывший начальник штаба Ставки, Марков, Романовский, Эльснер, Эрдели и др. Как будет видно впоследствии, этого изобилия военных знаний и авторитета едва хватило, чтобы провести через все окружающие опасности эту элитную армию, насчитывавшую едва ли 3500 человек и имевшую перед собой силы, более чем в десять раз превосходящие ее по численности.
Гул разговоров, как в клубе. Дело в том, что под сводами зала, куда выходят различные отделы этого необыкновенного штаба, беседует элегантная толпа, по большей части в штатском: я узнаю нескольких генералов.
Генерал Деникин, без бороды, которая когда-то придавала ему вид армейского попа, утратил прежнюю веселость в глазах; на его лбу легли заботы; но жест, которым он протягивает мне руку, по-прежнему сердечен.
Марков, всё такой же ворчливый, расталкивающий всех, громыхающий из-за открытой или закрытой двери, на собаку, которая недостаточно быстро проскальзывает у него между ног, на беднягу офицера, повинного в плохом почерке, забавно выглядит в своем сюртуке, фалды которого развеваются за ним, когда он меряет комнату большими шагами.
Корнилов, с бледным лицом, живым и умным взглядом, несомненно, в высшей степени озабочен трудностями, в которых бьется новая армия, но не желает этого показывать: простой дух, действующий в интригах заговоров, республиканец, действующий среди монархистов.
Алексеев изменился меньше всех. Много размышляя, мало говоря, ясными и краткими словами, как обычно, он, как и все те, кем движет скорее разум, чем страсть, не подвергся такому сильному влиянию новых событий, как другие.
В сюртуках, сменивших вчерашние блестящие мундиры, многих офицеров жалко видеть. Кажется, они опустились на две-три ступени по социальной лестнице. Немного ссутулившиеся спины, немного отвисшие животы, немного обрюзгшие лица, которые в мундире производили известный эффект, в штатском выглядят просто жалко. И наоборот, дворяне, одетые простыми казаками, очень несовершенно скрывают свое происхождение: непринужденность и гибкость их манер, благородство черт, изящество рук — это признаки, которые не обманут.
Дежурный офицер — молодая женщина, баронесса фон Роде, такая элегантная и очаровательная в своем облегающем костюме, приветствующая с такой готовностью, такая вежливая, — впрочем, очень корректная и так же мало окруженная, как может быть окружена красивая женщина, — что невольно хочется улыбнуться, если бы не знать, что она дважды была ранена на поле боя и вполне заслужила свои награды. Другая молодая женщина, поручик княгиня Черкасская, хорошо известная в петербургском обществе и вышедшая замуж за офицера, повела в атаку своих людей и была славно убита врагом.
Это здесь — последний оплот хороших манер, последнее пристанище изящества России. Эта горстка храбрецов осмеливается противостоять грозному натиску десятков миллионов безумцев, оглашающих воздух своими социальными требованиями. И при виде того огромного одиночества, которое окружает этих патриотов — генералов, придворных дам и мужчин, честных республиканцев, — невольно испытываешь чувство испуганного изумления.
Добровольческая армия находится в стадии организации: для обороны города используются лишь небольшие подразделения, роты, эскадроны. Корниловский полк, Георгиевский батальон, офицерские роты гвардии, конная дивизия Гершельмана и несколько разведывательных отрядов, — всего, как я уже говорил, около 3500 человек, — представляют собой силу исключительной военной ценности. Это великолепные войска, воодушевленные самыми возвышенными чувствами, связанные честью, присягой на верность, самыми прочными воинскими традициями.
Они имеют дело с противником, которого искусная пропаганда сделала безумным от ненависти и который не прощает. Ибо эта война ведется с жестокостью, которая бывает только между братьями-врагами. Некий офицер, сын начальника станции Марцево под Таганрогом, только что нашел своего отца ужасно изуродованным красногвардейцами. Преступлением этого несчастного, по-видимому, было то, что он носил при себе портрет сына в форме офицера Добровольческой армии. Сын убил пленных, которых только что взял, и с того дня — с обеих сторон — пленных больше не берут: добивают из милосердия раненых товарищей, которых приходится оставлять на поле боя.
Включенный в офицерскую роту Корниловского полка, я сплю с ними в большой общей комнате, между моим старым другом, хорунжим Гевлицем, и ротмистром.
ГЕНЕРАЛ КОРНИЛОВ
Самое замечательное в нем — это его душа. В этом его превосходство, большее, чем в качествах стратега или политика. Его безупречная честность, его легендарная храбрость, его вера в будущее России и в ее историческую миссию — вот его сила. Благодаря инстинктивному доверию, которое он внушает, благодаря неотразимому обаянию, которое от него исходит, он, как никто другой, увлек, завоевал, повел за собой молодых героев России. Редко вождю выпадало собрать вокруг себя столько храбрецов на протяжении более авантюрной карьеры. За шестьдесят лет он сохранил весь пыл юности. Он — один из самых ярких представителей русской воинской доблести, находящий удовольствие только в сверхтрудных задачах, иногда подверженный внезапным приступам гнева, неспособный сдерживать порывы страсти.
Никто в России, казалось, не был менее предназначен для успешного ведения современной войны, требующей прежде всего осторожной взвешенности и зрелого размышления. Но никто и не умел так, как он, зажигать юные сердца и вдохновлять осмотрительных патриотов. Сколь верно, что великие коллективные действия коренятся не в рассудке, а в мистических побуждениях.
В этом сибирском казаке храбрость граничит с безумием. Он из тех, кто не умеет отступать и, едва учуяв приближение врага, инстинктивно бросается вперед. Оставаться бездейственным перед лицом врага, уступать территорию по стратегическим соображениям — всё это невозможно для этого великого рубаки. Такой человек не создан для позиционной войны, хотя бы потому, что он оказывается в окружении более осторожных или менее склонных к рискованным авантюрам начальников. Он — один из тех истинных русских воинов, которых нужно держать на привязи, пока они находятся на растянутых фронтах современных армий, но которым нужно предоставить полную свободу, как только они остаются одни со своими товарищами по оружию в бескрайних степях своей страны. Только теперь, среди этой исключительной элиты солдат, в которой он узнает себя, он осуществляет свою высшую мечту полководца: быть один на один — с Богом — властелином судеб армии.
Этот замечательный человек на протяжении всей войны в высшей степени проявлял нетерпение подчиняться и занимать то место, которое было ему определено в строю. В начале военных действий он командовал дивизией в Галиции под началом Брусилова, у которого был корпус. Во время битвы под Городком его дивизия составляла левый фланг. Главная атака должна была состояться в центре; соответственно, ему было приказано оставаться в обороне. Но когда пушки загрохотали в пяти верстах, и другие дивизии пошли вперед, можете себе представить, мог ли он оставаться сложа руки. Он ринулся вперед, как тигр, рвущий цепи, увлек своих людей великолепным порывом; но, не поддержанный соседями, потерял половину своих войск, был взят в плен с 28 орудиями и поставил под угрозу прорыва всю линию. Пришлось срочно бросить две кавалерийские дивизии и одну пехотную бригаду.
Позже, в Карпатах, близ Гуменного, где 8-я армия должна была действовать во взаимодействии с 3-й, Корнилов получил приказ оставаться на гребне холмов и ждать развития операции. Это никак не подходило такому темпераменту. Гораздо больше ему подходил эффектный и безрассудный удар. Итак, он бросил в стремительную атаку с горы всю свою дивизию, сам возглавив атаку. Спустившись в долину, он оказался предоставленным своим силам и был раздавлен противником, в двадцать раз превосходящим его по численности.
Но таково было тогда в русской армии традиционное уважение к личной храбрости, что этому храбрецу из храбрецов прощали его неудачи и неповиновение. Его дивизия была придана 3-й армии, которой предстояло под Горлицей выдержать страшный удар армий Макенсена. Фронт был на грани прорыва, и был отдан приказ об общем отступлении. И снова Корнилов отказался подчиниться. Напрасно командир корпуса пять раз звонил ему, приказывая отступать. Будучи уверен, что может один восстановить положение, он атаковал. Это была катастрофа. Отдельные части его дивизии смогли спастись и присоединиться к армии. Сам он вместе с почти всей дивизией попал в плен.
Он отказался дать честное слово — и бежал.
По возвращении в Россию ему устроили овацию. Император лично заинтересовался им и доверил корпус этому генералу с великолепной отвагой.
Корнилов — казак сибирский, то есть прирожденный республиканец. Он много раз повторял мне, что считает республику высшей формой правления, а монархию или империю — переходными формами, подходящими для наций, которые еще не научились управлять собой. Когда разразилась революция, он первым, даже раньше Брусилова, заявил о своих симпатиях к новому строю. Назначенный Керенским главнокомандующим Петроградским военным округом, он не смог долго сотрудничать с Советом и солдатами. Он выдвинул условия, которые не были приняты, и подал в отставку: Временное правительство поручило ему командование 8-й армией, которую только что оставил Брусилов.
Одна из любопытнейших серий случайностей, которыми изобилует русская революция и которые, можно подозревать, подчиняются некоему скрытому закону, пожелала, чтобы Брусилова на всех этапах его карьеры сопровождала его живая антитеза: Корнилов. Гибкий выжидатель Брусилов пытался удержать армию и нацию, катившиеся в бездну; Корнилов ускорил их падение неудачным политическим маневром и плохо организованным военным заговором. Но не исключено, что однажды, в не столь отдаленном будущем, Россию спасут не мудрые комбинации искусных политиков, а безрассудная отвага ее героев. Пылкая молодежь, которая подготовит воскресение России, пойдет не за зрелыми и медлительными умами, а за лихорадочными душами, и будет увлечена только невозможными задачами.
Если верно, что Корнилов, провозгласив свою диктатуру слишком рано, потерял политическую ситуацию и армию, то не менее верно и то, что никто, кроме него или кого-то подобного ему, не сможет спасти нацию. Он совершил ошибку, выступив слишком рано, когда ничто не могло остановить безумную массу на ее роковом пути. Оставленные армией, которую большевистская пропаганда снизу, и не менее верно — декреты Керенского сверху, разложили, офицеры высказывались за Корнилова, когда «Главноуговаривающий Русской Армии» предал его и арестовал. Их симпатии к Корнилову стоили жизни двадцати тысячам из них.
Несмотря на все его ошибки и заблуждения, он единственный человек, который может вернуть русской молодежи веру в судьбы страны. Россия страдает прежде всего от ужасной болезни воли. Та крупица безумия, которая отличает поступки Корнилова, — это именно то, что нужно, чтобы рассеять колебания тех, кто слишком много рассуждает, и вернуть парализованным умам движение и действие. Именно в самые отчаянные моменты русский человек лучше всего собирается с силами. Не самый ловкий политик, а самый храбрый солдат укажет России путь к освобождению.
КОРНИЛОВСКИЙ ПОЛК
Ростов, 28 января (10 февраля) 1918 года.
Мы с моим спутником, сотником Гевлицем, включены в офицерскую роту «ударного полка» Корнилова. Наш новый начальник, капитан Заремба, устраивает нам две койки в общей комнате, где мы будем делить жизнь и трапезу с нашими новыми товарищами по оружию. В другой комнате молодые офицеры и юнкера, прибывшие с нами, бритые и одетые в новенькое с иголочки обмундирование, ждут формирования летучего отряда, для которого их ежедневно обучают.
Этот Корниловский полк, к которому я присоединился, был сформирован в июне 1917 года по инициативе Корнилова офицером редкой преданности, капитаном Неженцовым. Его создание было протестом против беспорядков, которые вносили в армию большевистские агитации и декреты Временного правительства.
Да будет известно: знаменитое наступление русской армии в Галиции в направлении на Калуш и Галич было делом не жалких революционных банд, — как хотела внушить чересчур покорная пресса, — а почти исключительно двух корпусов, сохранивших старую дисциплину: Дикой дивизии и двух Ударных батальонов Корнилова. Я не хочу здесь перечислять те немыслимые военные уступки и политические трусости, свидетелем которых я был в июле 1917 года. Я упоминаю лишь этот малоизвестный факт: генерал Черемисов, командующий 12-м армейским корпусом, к которому были приданы Корниловские батальоны и Дикая дивизия, отказался представить к наградам офицеров и солдат, которые обеспечили его военный успех, в то время как он щедро награждал войска, угодные Керенскому. Было начато расследование: Корнилов собственноручно наградил каждого офицера и солдата, участвовавшего в штурме.
Временное правительство смотрело косо на этот великолепный полк; поэтому, хотя обстоятельства и требовали создания подобных частей, Корнилов, даже будучи верховным главнокомандующим, не решился позволить Неженцову организовывать новые части по тому же образцу. Так русская революция и до самого конца была непрерывной чередой колебаний и слабостей. В тот момент, когда Корнилову более всего понадобились надежные войска, он нашел — и в этом была его собственная вина — только полк Неженцева и полк текинцев. Корнилов, сердце льва и слабый духом, покинутый своими армиями, вынужден был сдаться. Его полк был придан чехословацкому корпусу в Печановке, а в конце октября Временное правительство отправило его в Киев, чтобы противостоять одновременно большевикам и украинцам. В Киеве, куда он прибыл 29 октября, Неженцов вскоре оказался меж двух огней, между двумя партиями, боровшимися за власть в Украине. Не желая вмешиваться в этот внутренний конфликт, он испросил у верховного главнокомандующего разрешения последовать приглашению атамана Каледина и присоединиться к его войскам. Духонин отказал и вернул полк в Печановку. После убийства Духонина новый верховный главнокомандующий, Абрам, он же Крыленко, потребовал от офицеров присяги новому правительству. Пришлось снова выступать. Перед лицом очевидной невозможности добраться до Дона эшелонами, Неженцов расформировал свои части и приказал людям добираться до Ростова поодиночке. Знамя было разрезано на части и вывезено Неженцевым и князем Ухтомским. Среди солдат были те, кто пал духом и не дошел до конца; но остальные пробирались в казачьих эшелонах, следующих на Дон. Полк позже воссоединился, сократившись вдвое, но всё еще владея своим знаменем, своими 32 пулеметами и 600 000 патронов.
Ростов, 29 января (11 февраля) 1918 года.
Сегодня утром Корнилов приходил к нам. После того, как он нас осмотрел, он собрал нас вокруг себя и сказал:
«7-й и 10-й Донские казачьи полки решили выступить против немцев; на Дону формируются другие полки; Кубанские казаки организуются. Крайне необходимо, чтобы мы продержались здесь некоторое время, давая станицам время поднять новые отряды. Перед нами только австрийцы и немцы, которые взяли на себя руководство большевистскими силами. Нужно идти на них. Я рассчитываю на вас, чтобы вы показали пример».
Ничем не выделяясь внешне, с живым и мягким взглядом, Корнилов говорит с нами ровным тоном, беззвучным голосом. Он маленького роста, теряется среди нас, которые выше его на целую голову. Никакого флюида от него не исходит, ничего магнетического, электризующего. На нас действует его прошлое, ставшее легендарным, полное неслыханной храбрости и патетического патриотизма. Однако его слова встречают без энтузиазма, без единого слова одобрения. Разумеется, ему подчинятся; но лица остаются озабоченными: вести, приходящие с Дона, крайне тревожны.
Представленный Корнилову, я беседую с ним несколько минут. Он продолжает верить в казаков. Мы же, напротив, весьма скептичны. Разве они не предавали или не бросали Добровольческую армию повсюду и всегда? Если бы они поднялись все вместе, или если бы они просто приложили хоть какие-то усилия, было бы за что их благодарить за защиту Дона; но они не лучшие солдаты и не большие патриоты, чем другие русские «товарищи»: нет решительно никаких причин оставаться здесь, в большом городе, который невозможно защитить, и понапрасну терять людей. Мы бы хотели сохранить нашу часть в целости и уйти к кубанским казакам, или даже дальше, в сторону Астрахани.
Вечером шепотом передают ужасную новость: атаман казаков, генерал Каледин, застрелился!
Эта смерть символизирует ужасающий развал России и трагический конец грандиозной мечты. Она снимает многие вопросы. Ничто больше не удерживает нас на Дону. Наш уход на фронт стал смешно ненужным.
Ростов, 30 января (12 февраля) 1918 года.
Беседа с генералом Корниловым. Весь штаб сегодня мрачен, но Корнилов хранит оптимизм храбрых. Он истинный русский в душе. У него та безграничная вера в храбрость, которая у русского так часто заменяет тщательную подготовку.
— Вы знаете, — говорит он мне, — что генерал Каледин покончил с собой? Это очень болезненная утрата, но не причина для отчаяния. Казаки начинают подниматься, и Войсковое правительство Дона только что объявило всеобщую мобилизацию во всех станицах.
— Не опасаетесь ли вы, что ненадежные войска могут представлять серьезную опасность для всей армии?
— Поэтому я не очень-то полагаюсь на этих поистине непостижимых существ. Я откладываю отправку полка. Одна только офицерская рота, к которой вы принадлежите, займет передовой пост. Прошлой ночью мне пришлось отойти до следующей станции, чтобы не быть окруженным. Противник, которым в последние дни руководят лучше, изменил тактику. Мы же, чтобы ясно показать, что это не бегство, нанесли мощный удар в тыл и взяли одиннадцать пулеметов.
Хапры, 31 января (12 февраля) 1918 года.
Как только я прибыл на последнюю станцию, которую мы занимаем по направлению к Таганрогу, я отправился к полковнику Кутепову, гвардейцу, командующему нашим авангардом.
Противник располагает 3500 человеками под командованием германского лейтенанта фон Зиверса. Наиболее стойкие элементы — но их тщательно берегут — это бывшие австро-германские военнопленные и латыши, которые, как и повсюду в России, сражаются вместе с большевиками. Бывшая русская армия представлена 4-й кавалерийской дивизией под командованием полковника Давыдова, — о которой нужно будет вспомнить позже, когда настанет час расплаты. В ней насчитывается 12 спешенных эскадронов, 12 конных и одна конная батарея, всего 1200 человек. Наконец, 3 батальона красной гвардии под командованием Трифонова.
Мы можем противопоставить им только 350 человек, офицеров и юнкеров. Только неуверенность противника в нашей численности, его недисциплинированность и трусость делают наше сопротивление возможным. Он заранее ограничил боевые действия железнодорожными линиями. Он подходит на бронепоездах, паровозами назад, готовыми к отступлению.
Хапры, 31 января (13 февраля) 1918 года.
Наша офицерская рота несет караул на станции, где мы спим на охапках соломы. Капитан Заремба устроил в кабинете начальника станции лазарет, где две сестры милосердия, полька и англичанка, ухаживают за нашими ранеными.
Вечер выдается самый унылый. Мы молча курим, чутко прислушиваясь к непрерывно стрекочущим вдалеке выстрелам, где наши передовые посты охраняют группы деревьев и вершины холмов, возвышающихся над Доном.
Один капитан, бывший инженер, человек умный и сердечный, делится со мной своими сомнениями: «Зачем мы сражаемся? Зачем все наши потери и вся эта кровь, льющаяся — Бог знает за что? За родину, которая нас покидает? За народ, который травит нас, как диких зверей, преследует своей ненавистью и, не довольствуясь тем, что добивает нас, когда мы ранены, изуродует наши бедные тела? Воистину, к чему всё это?»
Ясно, что наше положение крайне опасно. Мы окружены населением, симпатии которого разделены. Невозможно отличить, кто нам друг, а кто враг: красногвардейцы, даже в бою сохраняющие свои рабочие блузы, стоит им бросить оружие, как они исчезают в толпе. На станциях нас шпионят крестьяне и рабочие. Они могут взорвать рельсы за нашими поездами и отрезать нам путь к отступлению. Коллективные репрессалии, единственное эффективное средство против вооруженного населения, не могут применяться в стране, которую надеешься привлечь на свою сторону. Поэтому наши раненые, зная, какая участь их ждет, предпочитают застрелиться на поле боя.
АРМИЯ, СОСТОЯЩАЯ ИЗ ОФИЦЕРОВ
Хапры, 1 (14) февраля 1918 года.
Сегодня утром офицерская рота лейб-гвардии возвращается с фронта в товарных вагонах; они спят на соломе. Я беседую с их командиром, полковником Морозовым. Все они были при старом режиме блестящими господами; они свободно выбрали эту суровую жизнь. Вынужденные теперь носить вещевой мешок и винтовку, выполнять работу, требующую физической силы, заниматься перевозкой пулеметов и боеприпасов, а также чисткой обмундирования и стряпней, они неизбежно устают быстрее, чем мужик. Но они привыкают. В бою они несравненны, их храбрость не знает предела. Почти все были ранены во время войны; движимые благороднейшим чувством воинской чести, горячие патриоты, они испытывают глубочайшее презрение к своему врагу, что помогает им переносить тяжкие испытания этой партизанской войны.
Зрелище, уникальное в истории, — эти войска, сформированные исключительно из офицеров! Прежнее правительство, и, увы, немало генералов, распространили на армию новое понятие власти, в революционном духе. Армия, даже у самого свободного народа, обязана сохранять между начальником и подчиненными остатки старых феодальных отношений, иначе невозможно командовать. Эту дисциплину и нужно было ввести заново в армии, которую предстояло создать. Алексеев и Корнилов исходили из принципа, что самая маленькая часть, в которой уверены, лучше, чем многочисленная армия, где разложение одной части может привести к развалу всего целого. Отсюда эти формирования из офицеров старой армии — по отделениям, ротам, батальонам, к которым в незначительном количестве добавляются добровольцы из неофицерского состава.
Вот как составлена офицерская рота нашего полка: один полковник, 4 капитана, 12 штабс-капитанов, 30 поручиков, 23 подпоручика, 47 прапорщиков, 3 юнкера и 3 добровольца из неофицерского состава.
Организация Добровольческой армии, основанная на надежде на большой приток добровольцев, включает в себя регулярные войска и иррегулярные отряды.
В регулярных войсках батальоны, — в ожидании, пока они разрастутся до армейских корпусов, — командуются генералами, бывшими командующими армиями и группами армий. Это:
— Корниловский ударный полк, состоящий из офицеров, юнкеров, прапорщиков, добровольцев, принадлежащих к интеллигентному классу.
— Три офицерских батальона под командованием генерала Маркова.
— Георгиевский полк, состоящий из солдат — членов прославленного Георгиевского батальона, все награжденные.
— Батальон военного училища, состоящий исключительно из юнкеров.
— Конная дивизия Гершельмана: офицеры, юнкера, кадеты, казаки, прочно встроенные в офицерскую среду.
— Артиллерийский дивизион под командованием полковника Икишева.
Иррегулярные войска были организованы стараниями их командиров, батальоны были приведены в Ростов уже полностью сформированными, действуя почти независимо от штаба. Самый знаменитый из них — отряд полковника Чернецова, состоящий из добровольцев всех мастей. Затем отряды полковника Семилетова (казаки), капитана Каргальского (казаки), полковника Симановского, сотника Грекова, полковника Краснянского, хорунжего Мазарова и полковника Саренова, командующего казаками Гниловской станицы.
Что особенно характеризует эти воинские формирования, так это отсутствие тыловых служб. Каждый отряд должен сам себя снабжать. Он имеет свой обоз, который во время боя служит ему базой. Командир накапливает там запасы оружия, боеприпасов, санитарного имущества, обмундирования: благодаря этому он независим от остальной армии.
РАЗВЕДКА
Хапры, 1 (14) февраля 1918 года.
С тех пор как немцы стали больше участвовать в командовании, красные гвардейцы проявляют больше смелости. У них новая тактика и невиданные военные хитрости. Так, за день до моего прибытия на этот фронт большевики из Таганрога прислали к полковнику Кутепову эмиссаров: они приглашали его объединиться с ними в общих усилиях против «внешнего врага». Говорили, что между русским и немецким гарнизонами в Таганроге вспыхнули серьезные разногласия, что на улицах идут бои… Кутепов не глуп: на этом дело и кончилось.
Теперь они пытаются нас обойти, но страх парализует их. Они отказываются наступать иначе, как массами. Их кавалерия не решается даже противостоять нашим горсткам офицеров в разведке.
Мы предполагаем, что противник разделился на три корпуса, по тысяче человек в каждом, с задачей отрезать нам путь отступления к Ростову. Чтобы убедиться в этом, полковник Кутепов решает отправить в разведку девять офицеров из моей роты под командованием капитана. Меня прикомандировывают к ним. Для нас нашли казачьих лошадей, маленьких, неказистых, но сильных и выносливых.
Небо затянуто тучами, которые гонит низко ледяной ветер; земля твердая под тонким слоем снега. Слева от нас верхнее течение Дона течет под толстым слоем льда. Мы держимся гребня высот, тянущихся вдоль северного берега. Повсюду маленькие деревни и группы домов, населенные врагами; дальше, без сомнения, гнезда значительных большевистских сил.
Пройдя три версты, мы минуем наши передовые посты, сгруппированные вокруг железнодорожной будки. Ничего подозрительного. Село Хопёрское, хутор, явно симпатизирует большевикам. Атаман, старик, не решается или не хочет давать нам никаких сведений о противнике. Дальше, в селе Савяновке, — кажется, станице, — вокруг нас собираются старые казаки. Они другого типа, нежели крестьяне. Вековая свобода, привычка носить оружие и управляться как независимые граждане придали им гордый вид под их огромными черными папахами. Они относятся к нам с симпатией, но большевистская пропаганда, которую ведут молодые казаки, вернувшиеся с фронта, изображает систему Советов — которая, на самом деле, уничтожит всю традиционную организацию Дона — как новый порядок, направленный исключительно против «крупных капиталистов». Наш командир призывает их: «Вступайте к нам: вы получите полное обмундирование и 150 рублей в месяц». Один старый казак и его сын, парень лет пятнадцати, обещают, что завтра же явятся на призывной пункт в Ростов. Они предупреждают нас, что следующие деревни заняты противником. Действительно, едва мы приблизились на расстояние километра к станице Недвиговкой, как пулемет открыл огонь и заставил нас повернуть назад. Села Малые Салы и Большие Салы заняты значительными силами, в том числе 4-й кавалерийской дивизией под командованием полковника Давыдова — уже упомянутого!
Возвращаемся через не занятое село Чалтырь.
«ВОЛЬНЫЕ СЫНЫ ДОНА»
Сведения, которые мы привезли, — присутствие 3000 большевиков, хорошо оснащенных артиллерией и пулеметами, — ясно показывают, что нужно готовиться к отступлению. Кутепов сообщает по телефону о своих опасениях в штаб. Но нам отвечают, что вся Донская земля, всколыхнутая трагической гибелью своего атамана, поднимается как один человек, и что мы получим подкрепление уже сегодня вечером. Действительно, через несколько часов на станцию прибывает поезд, полный старых казаков Гниловской станицы, которые откликнулись на пламенный призыв Войскового Круга Дона и поспешили в импровизированном порядке под командованием казачьего полковника Саренова. Они двадцать лет не брали в руки оружия и жили вне всякой дисциплины: неважно, пыл, который они нам выказывают, жар их энтузиазма наполняет нас надеждой. Наконец-то! Вот она, помощь, столько раз обещанная и каждый раз не приходящая! Артиллерийская группа, обслуживаемая исключительно офицерами, прибыла почти одновременно. Офицеры приветствуют казаков:
— Ура, да здравствуют казаки! Ура, ура!
И старики отвечают хором, как это было принято в старой армии:
— Здравия желаем, господа офицеры, ура, ура!
Здесь есть люди всех возрастов, вплоть до стариков, приближающихся к шестидесяти. К застарелой ненависти к немцам у них добавляется презрение к рабочим и крестьянам, которых они считают сделанными из низшей глины, а также смутное беспокойство перед смутной опасностью новых теорий. Так пробудилась их воинская доблесть, воскрешая в памяти далекие славные времена.
Казаки ушли на Хопёрскую. Я засыпаю поздно, утомленный беготней и переживаниями дня. Ночью, часа в 3 или 4, я просыпаюсь от толчка: пушечные выстрелы и сильная перестрелка поблизости.
Хапры, 2 (13) февраля 1918 года.
Утром возвращаются несколько офицеров, некоторые раненые, в ярости, горько жалуясь на казаков. Полчаса спустя возвращаются казаки, тоже очень возбужденные и орущие на «господ офицеров». Это те самые, которых мы вчера видели такими воодушевленными!
Вот что произошло.
Чтобы немедленно воспользоваться прекрасным расположением казаков, их послали в атаку на село Большие Салы. Они выступили с двумя десятками корниловских офицеров под командованием подполковника князя Мачавариани.
Эта атака была, очевидно, ошибкой. Это разношерстное войско, смесь людей всех возрастов и званий, необученных, без командных кадров, почти без управления, должно было столкнуться с врагом, в восемь раз превосходящим его численностью, прочно окопавшимся, вооруженным пушками и пулеметами, под командой германских офицеров. И оно атаковало по старинке, по-до-пулеметному!
Самое удивительное, что эти 20 офицеров и 300 казаков, частью конные, частью пешие, захватили батарею, взяли десять пулеметов и посеяли смятение в рядах противника. Но в самый разгар успеха ложная тревога всё испортила. Большевики или немцы рассеяли нескольких конных казаков, а остальные, — обескураженные этой неудачей, серьезность которой их первобытная простота преувеличила, — повернули назад, в панике. Бегство конных казаков вносит смятение в ряды пеших; большевики воспрянули духом; ночью образуется очаг сопротивления; отступление казаков становится всеобщим, и офицеры остаются одни перед более чем двумя тысячами врагов, которые стреляют как бешеные. Раненый в позвоночник, с раздробленной пулеметной очередью ногой, князь Мачавариани умоляет бросить его: офицеры отказываются. Ценой величайших усилий им удается пронести его полторы версты. Но боль становится невыносимой, и Мачавариани, меняя просительный тон на повелительный, приказывает прикончить его. Его адъютант, видя приближение ревущей орды, решается повиноваться:
— Куда целиться?
— В затылок.
Он падает, сраженный в упор: человеку десять уцелевших удается добраться до нас пешими, обессиленными.
На станции большой переполох. Один казак, наглый и крикливый, орет: «Нас предали офицеры!» Словно пороховая дорожка, искра пробегает по толпе; бросают в нашу группу «корниловцев», которая молча и мрачно взирает на этот развал:
«Пусть господа офицеры и воюют, если им это нравится! А нам, братцы, надоело: мы по домам. Война кончилась!»
Около станции конные казаки, разбежавшиеся за ночь во все стороны, пробираются к своим станицам: проходят группами по два-три человека, не удостаивая нас даже взглядом. Их товарищи, находящиеся на станции, кричат, что нужно предоставить им поезд. «Война кончилась! По домам!» Сорок из них забираются на паровоз, остальные — в товарные вагоны.
Приключение с казаками закончилось. Мы снова поддались безумным крикам, обманчивым обещаниям «вольных сынов Дона». Нас охватывает тревога. Неужели это конец, совсем конец? Наступающий враг, беспорядок и безумие, разъедающие огромную нацию, недостаток материальных сил, и даже моральный дух и вера, которые нас оставляют… Как можно когда-либо реорганизовать эти массы, столь же склонные к унынию, как и к энтузиазму?
Вот в чем вся проблема.
Л. ГРОНДЖИС.
Убедительная просьба ссылаться на автора данного материала при заимствовании и цитировании.
Подписывайтесь на мой канал в Дзене, в Телеграмме и ВКонтакте