Деревня встретила их тем особенным, густым спокойствием, которое можно почувствовать только вдали от городских дорог. Здесь тишина имела вкус и запах — вкус остывающей земли и запах прибрежной осоки, смешанный с дымом от догорающих костров. Дом стоял на отшибе, метрах в ста от озера, и если высунуться в окно, можно было различить тёмную гладь воды, поблёскивающую под луной. Вечер выдался на редкость тёплым для конца августа, и компания из трёх человек — отец, мать и их давний друг Рома — сидела за столом под навесом, празднуя очередной день рождения кого-то из соседей. Стол был пуст, если не считать нескольких огурцов, початой бутылки и засаленной банки с соленьями.
Отец, коренастый мужчина с седыми висками и руками, привыкшими к любой работе, сидел во главе стола. Его лицо раскраснелось, глаза поблёскивали от выпитого, но взгляд оставался осмысленным. Он был тем человеком, который всегда знал меру — или хотя бы делал вид, что знает. Мать, женщина с уставшим лицом и мозолистыми ладонями, сидела чуть поодаль. Она не пила, лишь изредка пригубливала из чужих рюмок, больше занятая тем, чтобы все были сыты и довольны. А вот Рома...
Рома был личностью легендарной. Высокий, худощавый, с вечно взъерошенными волосами и улыбкой, которая, казалось, была приклеена к его лицу ещё при рождении. Он был хорошим человеком — это признавали все, кто его знал. Добрым, отзывчивым, готовым прийти на помощь в любой час дня и ночи. Но была у Ромы особенность, о которой ходили легенды. Как только он выпивал, с ним обязательно что-то случалось. Не что-то плохое — нет, Рома умудрялся избегать серьёзных неприятностей. Но истории о его похождениях могли бы заполнить не один том.
На этот раз всё началось с рыбалки.
— Слушай, а чего мы сидим? — Рома вдруг выпрямился на стуле, и его глаза загорелись тем безумным огнём, который его друзья уже научились распознавать. — Рыба спать легла, а мы тут сидим. Пошли бредень ставить.
Отец посмотрел на него с сомнением. Часы на стене показывали начало второго ночи.
— Ты как, до озера-то дойдёшь?
— Конечно! Я что, по-твоему, не могу просто дойти до озера?
— Рома, ты пять минут назад пытался налить водку в солонку.
— Это был эксперимент! — отмахнулся Рома. — Пошли, а? Утром свежая рыба будет. Ушицу сварим.
Отец вздохнул. Он знал, что спорить бесполезно. Когда Рома что-то задумывал, остановить его было невозможно. Можно было только плыть по течению и надеяться, что берег окажется достаточно пологим.
— Ладно, — сказал он наконец. — Но маму берём с собой.
— Зачем? — удивился Рома.
— Фонариком светить будет. Ты в темноте ещё споткнёшься, шею свернёшь.
Мать, которая до этого сидела молча, поднялась со скамьи.
— Господи, ну что за люди, — пробормотала она, но в голосе её не было настоящего раздражения. Она уже привыкла к выходкам мужа и его друга. — Ладно, пойдём. Только давайте быстрее, спать хочу.
Бредень лежал в сарае, сваленный в кучу вместе с удочками, сетями и прочей рыболовной утварью. Отец достал его, стряхнул паутину и скатал в аккуратный моток. Рома тем временем нашарил в темноте резиновые сапоги — свои, чужие, это было неважно — и попытался их надеть. После третьей попытки ему это удалось, хотя на левую ногу сапог натянулся с трудом.
— Готов? — спросил отец.
— Всегда готов! — отозвался Рома, и в темноте сверкнула его белозубая улыбка.
Мать стояла у крыльца с фонариком в руках. Старый, побитый жизнью фонарик, который она всегда брала с собой, когда нужно было выйти во двор ночью. Луч его был тусклым и дрожащим, но лучше такой, чем никакой.
Двинулись. Отец шёл первым, держа в руках бредень. Рома плёлся следом, периодически спотыкаясь о невидимые в темноте кочки. Мать замыкала шествие, освещая путь.
Первые неприятности начались прямо во дворе.
Ворота были старыми, покосившимися от времени, с ржавой петлёй, которая скрипела при каждом дуновении ветра. Отец прошёл через них спокойно, даже не задев плечом. Рома, шагавший следом, умудрился зацепиться рукавом за выступающий гвоздь. Но самого факта зацепки он, по всей видимости, не заметил — просто дёрнул рукой и пошёл дальше, оставив на гвозде клочок ткани.
Мать, шедшая сзади, увидела, как бредень, который нёс отец, зацепился за тот же гвоздь и начал разматываться.
— Да стойте вы! — крикнула она, но её голос потонул в темноте.
Отец и Рома не слышали. Они уже шагали к полю, о чём-то переговариваясь между собой. Мать вздохнула и начала распутывать сеть. Это было кропотливое занятие — тонкие нити цеплялись за всё подряд, и приходилось действовать осторожно, чтобы не порвать драгоценную снасть.
— Чего ты там копаешься? — донёсся из темноты голос отца. — Иди уже!
— Иду, иду, — пробормотала мать себе под нос.
Она распутала最后一个 узел и поспешила за мужчинами, которые уже успели отойти на приличное расстояние.
Поле между домом и озером было засажено картошкой. Соседское поле, не их — но это не имело значения в темноте. Мать шла впереди, освещая путь фонариком. Луч света выхватывал из темноты стебли картофельной ботвы, пожухлой и поникшей к концу лета.
— Выключи! — заорал вдруг Рома у неё за спиной. — Соседи увидят!
Мать обернулась. В темноте невозможно было различить выражение лица Ромы, но в его голосе звучала паника.
— Какие соседи? Они же с нами до одиннадцати пили!
— Мало ли! Выключи, говорю!
Мать щёлкнула выключателем. Темнота обрушилась на них, плотная и липкая. Теперь единственным источником света была луна, которая то и дело пряталась за облаками.
— Ну и как мы идти будем? — спросила она.
— Ногами! — жизнерадостно отозвался Рома. — Вперёд!
Они двинулись дальше. Мать шла на ощупь, выставив перед собой руки. Под ногами хрустела сухая земля и попадались комья — то ли кротовины, то ли просто неровности почвы. Где-то впереди слышались голоса отца и Ромы, которые о чём-то спорили.
— Да не туда! — кричал отец.
— Туда, туда! Я знаю! — отвечал Рома.
— Ты в прошлый раз тоже знал, и мы в канаву вляпались!
— Это была не канава, это была... окоп! От немцев остался!
— Какие немцы, дурень? Это была канава для стока воды!
Мать вздохнула и щёлкнула фонариком. Луч света выхватил из темноты два силуэта — отец и Рома стояли посреди картофельного поля, по колено в ботве.
— А, включила! — обрадовался Рома. — А то ни хрена не видно!
— Ты же сам просил выключить!
— Я? Когда?
— Две минуты назад!
— Не было такого, — уверенно заявил Рома. — Ты чего-то путаешь.
Отец только махнул рукой. Он уже привык к тому, что спорить с Ромой в таком состоянии — пустая трата времени.
— Ладно, пошли. Только аккуратнее, тут картошка.
— Вижу я, вижу, — отозвался Рома и тут же споткнулся о ком земли, едва не упав.
Бредень, который он нёс — отец передал его Роме где-то на полпути — волочился по земле, собирая на себя всё, что попадалось на пути. Стебли картофеля, сухие листья, какой-то мусор. Рома этого не замечал. Он шёл вперед, широко шагая и распевая какую-то песню, которой никто не знал.
— Да тише ты! — шикнул отец.
— Что? — Рома обернулся и остановился. — А, тише. Понял.
Они прошли ещё метров десять, когда отец вдруг остановился.
— Стой. Что-то тут не то.
— Что не то?
— Потяжелело что-то. Бредень, посмотри.
Рома опустил взгляд на моток в своих руках. Точнее, на то, что от него осталось. Сеть, которую они так тщательно готовили, теперь представляла собой печальное зрелище — в ней запутались стебли картофеля, комья земли и несколько деревянных колышков, невесть откуда взявшихся.
— Ой, — сказал Рома. — Это мы... это?
— Мы, — подтвердил отец, разглядывая сеть. — Половину картошки сгребли, колышки зацепили. И сеть, походу, порвали.
— Да ладно, починим! — бодро заявил Рома. — Дело-то житейское.
Мать стояла в стороне и смотрела на это зрелище. В тусклом свете фонарика было видно, как отец пытается распутать сеть, а Рома «помогает» ему, то есть делает только хуже.
— Может, вернёмся? — спросила она без особой надежды.
— Нет! — хором ответили мужчины.
— Рыба ждёт! — добавил Рома. — Она там, в озере, сидит и думает: когда же Рома придёт? А мы тут с картошкой возимся!
Отец вздохнул и отложил изрядно потрёпанный бредень.
— Ладно, пойдём. Дотянем как-нибудь. Только ты, — он ткнул пальцем в Ромину сторону, — смотри под ноги. И не ори.
— Я не ору, — обиженно сказал Рома. — Я пою.
Озеро открылось перед ними внезапно — темная гладь воды, окружённая камышами. Луна выглянула из-за облаков, и на воде заиграли серебристые блики. Было в этом что-то магическое, мистическое даже. Тишина, нарушаемая лишь кваканьем лягушек и шуршанием камышей на ветру.
— Красотища, — прошептал Рома. — Вот ради этого и стоит жить.
— Ага, — согласился отец. — Только давай уже ставить, а то скоро рассвет.
Они подошли к воде. Берег здесь был пологим, илистым, и когда отец ступил на него, его нога ушла в чавкающую жижу.
— Глубоко? — спросил Рома.
— По колено. Заходи.
Рома шагнул в воду. Резиновый сапог сразу же наполнился — он не догадался подтянуть голенище.
— Ой, ёптить! — воскликнул он. — Холодная!
— А ты как думал? Это озеро, не ванна.
Первые два шага Рома сделал успешно. На третьем он оступился и упал набок, уйдя в воду по пояс.
— Блядь! — донеслось из темноты.
— Ты как? — отец повернулся к нему.
— Нормально! — Рома поднялся, отряхиваясь. — Это я так, проверял.
— Что проверял?
— Глубину.
Отец только покачал головой. Он уже привык к выходкам друга и перестал удивляться.
Они двинулись дальше. Рома шёл неуверенно, раскачиваясь из стороны в сторону. На следующем шаге он снова упал — на этот раз на другой бок.
— Ты чего падаешь-то? — спросил отец.
— Течение сильное! — заявил Рома. — Меня сносит!
— Какое течение? Это озеро, тут течения нет!
— Есть! Я чувствую!
Тем временем мать стояла на берегу с фонариком. Мужчины орали на неё то включить, то выключить.
— Выключи! Рыба увидит! — кричал Рома.
— Включи! Ни хрена не видно! — орал отец.
— Сама не понимаю! — кричала мать в ответ. — Вы определитесь!
В конце концов она решила включать фонарик только тогда, когда кто-то из мужчин начинал уж слишком громко ругаться. Это случалось часто — Рома падал каждые несколько метров, отец цеплялся за коряги, сеть путалась.
Как они умудрились поставить бредень, осталось загадкой.
Наверное, это было одно из тех чудес, которые случаются только глубокой ночью, когда логика отступает перед настойчивостью пьяных рыбаков. Но через полчаса всё было кончено — сеть стояла, мужчины выбирались на берег, мокрые, грязные, но довольные.
— Ну вот, — сказал Рома, отряхиваясь. — Готово дело.
— Ага, — отец посмотрел на свои руки, покрытые тиной. — Пошли обратно.
Обратная дорога прошла на удивление спокойно. Может, потому что оба мужчины выбились из сил, а может, просто потому, что удача решила дать им передышку. Они дошли до дома, не упав ни разу — если не считать того, что Рома споткнулся о порог и едва не снёс дверь.
В доме было темно и тихо. Мать сразу прошла в спальню и рухнула на кровать, даже не раздеваясь. Отец устроился на диване в гостиной, накрывшись старым пледом. Рома получил свою комнату — маленькую, с узкой кроватью и видом на огород.
Ночь вступила в свои права. Тишина обняла дом, нарушаемая лишь тиканьем старых часов на стене и редким лаем собак вдалеке.
Утро наступило не сразу. Солнце уже высоко поднялось над горизонтом, когда мать открыла глаза. Голова болела — не от выпитого, она почти не пила, а от бессонной ночи. Она поднялась, потянулась и вышла в коридор.
В доме было тихо. Отец спал на диване, прикрывшись с головой. Из его комнаты доносился громкий храп. Комната Ромы была открыта — мать заглянула внутрь и замерла.
Кровать была пуста. Покрывало смято, подушка вдавлена — видно, что кто-то на ней лежал. Но самого Ромы не было.
Мать вышла во двор. Солнце светило ярко, птицы пели в деревьях, воздух был напоён запахами лета. Она обошла дом, заглянула за сарай, посмотрела на огород.
И нашла его.
Рома сидел на покосившейся табуретке посреди двора. В руках он держал бредень — тот самый, который они с таким трудом ставили ночью. Сеть была изодрана в клочья, в ней запутались водоросли, тина и какая-то рыбёшка.
Мать подошла ближе. Рома поднял на неё глаза — красные, с кругами под ними, какие бывают только после очень тяжёлой ночи. В этих глазах была печаль вселенского масштаба.
— Рома? — окликнула его мать. — Ты чего тут?
Рома посмотрел на неё, потом на сеть в своих руках, и тяжело вздохнул.
— Грёбаные раки, — сказал он с глубоким, искренним страданием в голосе. — Весь бредень порвали.
Мать посмотрела на сеть. Потом на Рому. Потом снова на сеть. В ней действительно виднелись несколько раков — мелких, не больше пальца, которые застряли в ячейках.
— Рома, — сказала она осторожно. — Это ты их порвал. Когда картошку сгребал. И колышки.
Рома покачал головой.
— Нет, — сказал он твёрдо. — Это раки. Они специально. Подстроили всё.
Мать не стала спорить. Она уже давно поняла, что спорить с Ромой — занятие бессмысленное. Особенно по утрам.
— Ладно, — сказала она. — Пойди поешь. Я блинов испекла.
Рома поднялся с табуретки, всё ещё держа в руках изодранную сеть. Он смотрел на неё так, будто это был какой-то драгоценный артефакт, пострадавший в неравной битве.
— Блины — это хорошо, — сказал он наконец. — Но бредень жалко. Хороший был бредень.
Он ушёл в дом, оставив сеть на крыльце. Мать посмотрела ему вслед и покачала головой. Ей предстояло ещё рассказать отцу, что happened с его любимой снастью. Хотя, возможно, он и сам уже знал — по крайней мере, ту часть, которая произошла на картофельном поле.
Солнце поднималось всё выше. Новый день в деревне начинался как обычно — с криков петухов, лая собак и запаха жареных блинов из открытых окон. И где-то там, на берегу озера, в воде стоял бредень — дырявый, порванный, но всё ещё способный поймать что-нибудь. Может, не рыбу — но хотя бы воспоминания. А воспоминания, как известно, стоят дороже любой рыбы.
Особенно если в них есть Рома.
