Итак, на чём я остановился, Господи?
Ах, да, хотел рассказать, как нуль (то бишь я) обводил вокруг пальцев единички. Собственно, это бы можно было показать наглядно с помощью предметов, но я опишу.
Представьте себе нуль и единичку. В каком случае единица будет торжествовать перед нулём? Правильно. Ни в каком. Разве что где-нибудь в сугубо материальном: скажем, оплатить проезд в общественном транспорте. Без первой единички не обойтись. А нули сами прилагаются. Так что ни единичка без нуля не обходится вв нашем грешном мире, ни нуль без единички. Но я о другом. Есть помимо материального мира духовные пространства. И тут - без гордости, конечно, - без нас, скромных нулей не обойтись. Скажу больше: святые подвижники все были нулями. Не смели и глаза к небу поднять, так как видели себя самыми последними грешниками. Это единицы в облаках витают. Носы их напоминают шпили протестантских кирх. А что? Не правда? Единицы считают себя уже святыми. Спасаться им не нужно. Только голову вверх и живи, как праведник. Управляй и властвуй.
Сейчас расскажу, как я по утрам провожу санитаров и медсестер. Но сначала пару слов о моём соседе Сутягине. Вы думаете, что если он убийца масок и остёр на язык, то и внешность его должна соответствовать образу? Не тут то было. Я тоже сначала подумал, что Сутяга страшный тёмный человечище с огромными кулаками, выпирающей челюстью и мелкими глазками хищника, спрятанными глубоко в череп. Получеловек-полуобезьяна. Думал, что во лбу у него светят три татуированные шестёрки, как у Дрёмы, который не вылезает из наблюдательной палаты. Отнюдь. Более хлипкого интеллигентного пассажира нашего первого отделения, я не видел. У Сутяги тонкие белые пальцы пианиста или шахматиста (Бог разберёт), узкий подбородок, худое лицо и маленькая бородка. Сутяга всегда занят сочинительством стихов. Сгорбится на постели, склонится над замусоленной записной книжечкой и вертит там что-о огрызком карандаша, выводит свои перлы. Полностью карандаш ему не дают. Опасаются, что он приставит его кому-нибудь к горлу и потребует свободы. Но Сутяге, как мне кажется, свобода не нужна. Есть у него клочок бумаги и огрызок карандаша - он счастлив. Но попробуйте у него что-нибудь из малого писательского набора отнять. Получите убийцу масок. Сутяга наливается чернилами, вместо крови, глаза становятся страшными, как у зомби, худые пальцы готовы схватить каждого, кто покажется ему "человеком в маске". Такого Сутягу берегись. Однажды Василий попытался забрать у него огрызок карандаша. Потом неделю ходил с перебинтованным ухом, а Сутягин неделю провёл на горячих уколах, зафиксированный к постели в наблюдательной палате.
Кстати, стихи поэту-убийце приходят из эфирного пространства в основном о любви. Стихи такие трогательные, какие мог бы написать какой-нибудь влюблённый пятиклассник.
"У неё глаза фиалки. В них мне хочется нырнуть. Но я плавать не умею. И поэтому держусь".
Ну, и что-нибудь в этом духе.
Итак, по утрам раздается лязг металлической тележки, означающий приём лекарств перед жидким чаем. Обычно тележку развозит моя любимая медсестра Ольга Вадимовна. Пышная крашенная блондинка, которая не ходит, а плывёт по отделению. Как невесомая. Оттолкнётся от одного места и перелетает в другое. Не женщина, а облако. Глазки у неё васильковые, губки пухлые, и пахнет от неё парикмахерской, а не формалином. Мне нравится, что Ольга Вадимовна глупенькая. Вообще, я без ума от глупеньких женщин. С ними невероятно комфортно. И у них всегда прилежное настроение. А ещё они смеются над шутками, от которых пахнет архивной пылью. С такими легко, особенно, если они единички. А Ольга Вадимовна еще какая единица. Ей дана власть, до которой санитару Василию как до луны. Она имеет право делать уколы, сопровождать в наблюдательную палату, заглядывать в душ и туалет, и писать донесения на провинившихся самому Сан Санычу.
- С добрым утром, писатели, поэты, шизофреники, - говорит она с улыбкой. - К принятию утренних пилюль готовы?
И подвозит тележку прямо к постели. На подносе несколько порций в пластиковых стаканчиках, рядом стоит вода для запивки. Я беру три разноцветные пилюли, улыбаюсь женщине-облаку, закидываю их на язык, показываю горло, потом беру воду и делаю глоток. И снова открываю милой Ольге Вадимовне свою гортань. Ворочаю языком, чтобы она убедилась в моей кристальной честности: поднимаю язык кверху, чтобы она осмотрела пространство под языком. И только затем она перевозит тележку к Сутяге или другому соседу. Вот что значит, единичка! Проверила, поверила нулю и дальше совершать своё праведное дело. Но я же нуль. Я же преисполнен своенравием. Разве я стану безропотно исполнять казнь самому себе, которую придумали люди в масках? Нет, конечно. Моему виртуозному движению языка должен позавидовать Гарри Гудини. Три разноцветные пилюли на глазах у зрителя совершают трюк моментального исчезновения с иллюзией прохода в пищевой канал. Но это иллюзия. Ловким вращением языка они зажимаются сначала над языком, демонстрируя подъязычную пустоту, потом молниеносно закидываются под язык, оголяя верхнюю часть, а затем и того проще: когда я открываю Ольге Вадимовне горло, все пилюли плотно поджаты под языком.
Когда тележка с лекарством уходит дальше, я аккуратно достаю изо рта пилюли и иду в туалет.