На прошлой неделе меня спросили: «А куда вы деваете всё, что остаётся после опытов? В раковину сливаете?» Я чуть пивом не подавился. Потом подумал и понял, что вопрос-то нормальный. Большинство людей представляют лабораторию так: колбы, пробирки, что-то булькает. А что происходит после эксперимента, когда в колбе осталось не то, что нужно, об этом как-то никто не задумывается.
Моя работа связана с органическим синтезом — сбором молекул на заказ. И почти после каждого рабочего дня у меня остаётся примерно литр-полтора жидкости, которую никуда нельзя деть. Ни в раковину, ни в ведро, ни в унитаз. Вообще никуда, кроме специальной канистры в углу лаборатории.
Что стоит в углу
В каждой химической лаборатории есть такой угол. Ничего красивого: пластиковые канистры на двадцать литров, подписанные маркером, стоят на широком поддоне. Поддон, по сути, большой пластиковый таз на случай, если канистра треснет или опрокинется.
Канистр несколько, и у каждой своё назначение. В одну я сливаю одни растворители, в другую другие. Звучит занудно, но за этим стоит конкретная логика. Часть растворителей содержат хлор в молекуле, а часть нет. Те, что без хлора (ацетон, например, или этанол), можно переработать и использовать повторно, как компонент технического топлива. А если в эту канистру попадёт хотя бы немного хлорсодержащего растворителя, вся двадцатилитровая канистра пойдёт по другому маршруту, на сжигание в специальной печи. Это дороже и для нас, и для утилизатора.
У нас был случай: стажёр после эксперимента пошёл сливать отработку и перепутал канистры. Я перехватил его в последний момент. Парень не со зла, просто не посмотрел на надпись. Но один литр не туда, и двадцать литров в канистре меняют категорию. Вроде мелочь, а оформлять потом замучаешься.
Канистры, кстати, должны быть всё время закрыты. Нельзя оставить воронку в горлышке и уйти. Растворители летучие, они испаряются, и к вечеру в лаборатории будет такой воздух, что вытяжка не справится. Твёрдые отходы тоже отдельная тема: использованные фильтры, остатки порошков, пропитанные реактивами салфетки. Всё это тоже нельзя бросить в обычное ведро. Всё сортируется.
Паспорт для мусора
Раз в пару месяцев к нашему НИИ приезжает специальная машина. Компания с государственной лицензией, которая имеет право забирать и перерабатывать такие отходы. Но просто вынести канистры и отдать не получится.
На каждую канистру нужен документ — паспорт отходов. Там указано, что именно внутри, к какому классу это относится (всего четыре класса, от самых серьёзных до относительно безобидных), какие у содержимого свойства. Без паспорта канистру не примут. Без правильной этикетки тоже.
Я заполняю эти паспорта вручную. Достаю журнал, в котором записываю каждый день, что и в каком количестве слил. Вписываю примерный состав: такой-то растворитель процентов шестьдесят, такой-то тридцать, остальное мелочь. Полный химический анализ каждой канистры никто не делает, но основные компоненты указать обязан.
Куда всё это уезжает
Вот это, мне кажется, самая интересная часть.
Когда машина забирает наши канистры, их ждут разные судьбы. Растворители, которые ещё можно очистить, перегоняют. Принцип простой, как у самогонного аппарата: нагрели смесь, пары собрали, охладили. На выходе — растворитель, не идеально чистый, но вполне годный для технических целей. Ацетон, например, регенерируют постоянно. Или этанол.
То, что перегнать невозможно или невыгодно, отправляют в специальные печи. Температура там такая, что от органики не остаётся ничего. Кислоты и щёлочи нейтрализуют — по сути, смешивают друг с другом, пока не получится безобидный раствор солей.
А есть вещи, которые не сжигают и не нейтрализуют, а наоборот — бережно собирают. В моей работе используются катализаторы на основе палладия. Это такой серебристый металл из группы платиновых. Грамм палладия на бирже стоит примерно как хороший ужин в ресторане. После реакции катализатор отработан, но сам палладий никуда не исчезает. Его отправляют на специальное предприятие, выделяют и пускают в оборот заново. По сути, драгоценный металл путешествует по кругу: от поставщика к нам в лабораторию, потом на регенерацию, и снова к кому-то в лабораторию.
Всё это — лицензированный бизнес. Компания-утилизатор после каждого вывоза присылает нам акт: столько-то килограммов таких-то отходов приняты, будут переработаны таким-то способом. Мы эти акты храним. Проверяющие их спрашивают.
А если в раковину
Возвращаясь к вопросу друга. Можно ли просто слить всё в раковину и не морочиться?
Технически — конечно, можно. Открыл кран, вылил, ушёл. Но из раковины жидкость попадает в канализацию, из канализации — на очистные сооружения. А очистные рассчитаны на бытовые стоки, не на органические растворители. Большинство этих веществ очистные не задерживают: они проходят насквозь и оказываются в реке, в водохранилище, в грунтовых водах. Некоторые из них могут разлагаться годами, попутно отравляя местную экосистему.
Поэтому самостоятельная утилизация реактивов чревата серьёзными штрафами, а в отдельных случаях — приостановкой работы лаборатории. И это, пожалуй, правильно. Так что лучше уж потратить время на возню со сбором и маркировкой отходов, чем объяснять потом, откуда в городском водоканале хлороформ.
А вы когда-нибудь задумывались, куда деваются отходы с предприятий и лабораторий в вашем городе?