Родственники мужа — это как стихийное бедствие. Ты не можешь его отменить, не можешь с ним договориться, можешь только укрепить фасад своей нервной системы и запастись попкорном.
К счастью, мой муж Антон прекрасно осознавал, что его семья — это передвижной паноптикум, и в наши отношения их не пускал. Но от семейных ужинов и редких визитов вежливости никто не застрахован.
Особенно выделялась на общем фоне золовка Лиза. Лиза была существом удивительным: она дышала лицемерием так же естественно, как другие люди кислородом.
В глаза она источала такой густой, липкий сироп лести, что у собеседника мог начаться диабет. А за спиной поливала ядом с грацией базарной торговки.
Её любимым хобби было паразитирование на «добрых душах». Она одалживала деньги «до зарплаты» и забывала навсегда, брала почитать редкие книги и возвращала их с пятнами от кофе, «случайно» забирала с собой чужие дорогие духи.
Я для Лизы всегда была костью в горле. Во-первых, я зарабатывала в три раза больше её мужа Вадима. Во-вторых, я никогда не велась на её манипуляции.
Был у нас дома и еще один барометр Лизиной гнилой натуры — наш огромный, пушистый сибирский кот Барсик. Добрейшей души животное, которое Лиза на словах обожала: «Ой, какой пуся! Иди к тете Лизе!».
Но стоило мне отвернуться, как «тетя Лиза» менялась в лице. Однажды я через зеркало в коридоре увидела, как она брезгливо отпихнула подошедшего к ней Барсика ногой и злобно прошипела: «Пшел вон, блохастая помойка, колготки мне зацепишь!».
Барсик тогда обиженно мяукнул и спрятался под диван. Я ничего не сказала, но в мысленный блокнотик записала: эта женщина не просто наглая, она еще и жестокая.
История, которая окончательно расставила все точки над «i», началась за месяц до свадьбы моей лучшей подруги Марины. К этому событию я готовилась тщательно.
Я не просто купила платье — я инвестировала в произведение искусства. Это был шедевр от нишевого итальянского дизайнера: глубокий, насыщенный изумрудный цвет, тяжелый струящийся шелк, идеальный крой.
Стоило оно двести тысяч рублей. Но, надев его в примерочной, я поняла, что готова питаться гречкой месяц. Оно было безупречным.
Моя ошибка заключалась в том, что я имела неосторожность оставить чехол с платьем на видном месте, когда Лиза заехала к нам «на минуточку».
Её глаза-бусинки мгновенно просканировали чехол.
— Юлечка! — взвизгнула она так, словно увидела Брэда Питта. — А что это у нас тут такое красивое?
Я не успела и глазом моргнуть, как Лиза уже расстегнула молнию. Шелк сверкнул в свете люстры. Лиза замерла, и я почти физически услышала, как в её голове защелкали счетчики чужого богатства.
— Боже, Юля… Какая роскошь. Слушай, — она резко сменила тон на заискивающе-жалобный, молитвенно сложив руки на груди.
— У меня в эту пятницу концептуальная фотосессия. Я играю образ городской нимфы в бетонных джунглях. Мне жизненно необходимо это платье! Буквально на два часа!
Я молчала, глядя на её уверенный сорок шестой размер, который она явно собиралась впихнуть в мой хрупкий сорок второй.
Лиза поняла мою паузу по-своему и пошла в атаку:
— Юленька, кровиночка моя! Я клянусь всем святым, я буду дышать через раз! Я даже садиться в нем не буду! Только постою перед камерой! С меня пылинки будут сдувать, ассистенты подол носить будут!
— Если хоть одна ворсинка упадет — я тебе новое куплю! Пожалуйста, спаси искусство, без этого платья весь проект рухнет!
Она так правдоподобно заломила руки, что ей впору было давать «Оскар».
В моей голове мгновенно созрел план. План мести за все её мелкие пакости. И за Барсика.
— Конечно, Лиза. Для искусства ничего не жалко. Заезжай в четверг вечером, я тебе его упакую.
В четверг она упорхнула с черным непрозрачным кофром в руках, рассыпаясь в фальшивых благодарностях.
Вернула она его в воскресенье. Забежала в прихожую, сунула мне в руки, не глядя в глаза, протараторила: «Юляш, спасибо, всё супер, фотограф в шоке, я так тороплюсь, Вадик в машине ждет!» — и испарилась, оставив после себя шлейф дешевого парфюма.
Я спокойно заперла дверь, прошла в спальню, положила кофр на кровать и расстегнула молнию. Барсик запрыгнул рядом, с любопытством нюхая ткань.
Зрелище было фееричным. «Городская нимфа» не просто втиснулась в платье — она взяла его штурмом.
Боковой шов был вырван с мясом на протяжении пятнадцати сантиметров. Тончайшая ткань поползла жуткими стрелками. На воротнике красовалось оранжевое пятно от тонального крема, а подол был испачкан чем-то, подозрительно напоминающим мазут.
Более того, Лиза попыталась замаскировать катастрофу: разошедшийся шов был грубо, вкривь и вкось прихвачен черными нитками, которые торчали в разные стороны, как лапки мертвого паука.
Любая другая женщина на моем месте устроила бы скандал. Я же почесала Барсика за ушком и почувствовала лишь холодный азарт. Месть — это блюдо, которое подают на красивом фарфоре при большом скоплении зрителей.
Идеальный случай представился ровно через неделю. Свекровь, Маргарита Павловна, собирала всю семью на традиционный воскресный обед со своей фирменной пересушенной уткой.
За столом собрались все: свекровь, мой муж Антон, Лиза, её муж Вадим и еще пара дальних тетушек.
Лиза была в ударе. Она вела себя так нагло и раскованно, словно была королевой Великобритании на выезде. Она тыкала всем в лицо экраном телефона, показывая фотографии с той самой «концептуальной» съемки (где она, естественно, была в другом наряде, видимо, после того как порвала мое).
— Фотограф сказал, что у меня невероятная энергетика, просто первобытная грация, — вещала Лиза, манерно оттопырив мизинец с бокалом компота. — Он говорит, мне в кино надо.
Она покровительственно похлопала мужа по руке:
— Вадик, тебе так повезло с женой-музой. Кстати, ты же обещал мне путевку на Мальдивы с наших отпускных? Я так истощилась творчески, мне нужен океан.
Затем она перевела свой взор на меня. Взгляд был пренебрежительным, с легкой долей жалости.
— А вот Юлечка наша всё работает и работает. Так и молодость пройдет за бумажками. Купила бы себе что-нибудь красивое, сходила бы в спа. А то сидишь вечно бледная, зажатая. Никакого полета фантазии.
Я промокнула губы салфеткой. Антон рядом со мной тихо хмыкнул, предчувствуя шоу. Он знал мое выражение лица, когда я выходила на тропу войны.
— Ты абсолютно права, Лизонька, — бархатным голосом произнесла я. — Я как раз решила последовать твоему совету. Кстати, о красивом и о полете фантазии. Как тебе мое изумрудное платье? Подошло для образа нимфы? Помнится, ты обещала дышать через раз.
Лиза слегка побледнела, но тут же нацепила маску надменной беззаботности.
— Ой, да! Платье… ну, нормальное. Правда, качество сейчас у брендов уже не то, если честно. Ткань какая-то хлипкая, дешевая, нитки торчат. Но в кадре смотрелось сносно. Я его даже улучшила своей харизмой.
— Хлипкая ткань? Дешевая? — Я приподняла брови.
— Как странно. В бутике меня уверяли, что это лучший итальянский шелк ручной работы.
Я встала из-за стола, вышла в коридор к своей сумке и вернулась, держа в руках тот самый черный кофр. В столовой повисла звенящая тишина.
Я положила кофр на свободный край стола, и медленно расстегнула молнию, извлекая на свет божий изумрудные руины.
— Маргарита Павловна, Вадим, полюбуйтесь, — я развернула платье так, чтобы всем был виден вырванный шов, черные нитки Франкенштейна и грязный подол. — Вот что происходит с «хлипкой тканью», когда муза с первобытной грацией пытается влезть в чужой размер.
Глаза Лизы забегали.
— Я… оно такое и было! — завизжала она, переходя на ультразвук и тыча в меня пальцем.
— Ты мне специально дала бракованное гнилье, чтобы меня опозорить! Я его только через голову надела, а оно поползло по швам!
— Правда? — Я достала из кармана жакета сложенный лист бумаги с красивой печатью.
— А вот это заключение из элитного ателье, куда я отнесла платье на экспертизу в понедельник. Мастер четко указал: разрыв ткани произошел из-за чрезмерного физического натяжения. Проще говоря, кое-кто попытался впихнуть невпихуемое.
Я бросила листок на стол и добавила:
— А черные нитки, которыми ты, Лиза, криво пыталась зашить дыру, можно купить в любом переходе. В Италии такими мешки для картошки не шьют.
Вадим, муж Лизы, человек прижимистый и панически боящийся публичного позора, густо покраснел.
— Лиза… это правда? Ты порвала Юле вещь, зашила как попало и промолчала?! — процедил он сквозь зубы.
— Вадик, она всё врет! Это подстава! Она мне завидует! — задыхалась золовка, роняя крокодиловы слезы. Свекровь открыла было рот, чтобы защитить «свою девочку», но я перехватила инициативу.
— Лиза, мы же взрослые люди, — я смотрела на неё с ледяным спокойствием, наслаждаясь моментом.
— Я не держу зла. Всякое бывает. Не влезла — ну признайся, извинись. Зачем же возвращать испорченную вещь втихую, как нашкодивший ребенок, и надеяться, что я не замечу? Это так… жалко.
Я выдержала паузу и положила рядом с платьем второй документ. Чек из бутика.
— Платье восстановлению не подлежит. Учитывая, что мы одна семья, я не буду требовать компенсацию морального ущерба. Только номинальная стоимость. Двести тысяч рублей. Перевод по номеру телефона прямо сейчас меня вполне устроит.
В столовой можно было услышать, как тикают настенные часы. Вадим с ужасом уставился на чек. Двести тысяч для их бюджета были огромной суммой — теми самыми отпускными в Турцию.
— Сколько?! — охнула свекровь, хватаясь за сердце. — Юля, побойся бога! За кусок тряпки?!
— За шедевр итальянского дизайна, Маргарита Павловна. Который ваша дочь уничтожила, трусливо скрыла этот факт, а теперь нагло пытается выставить меня виноватой.
Я повернулась к Вадиму.
— Вадим, я знаю тебя как человека чести. Я не хочу выносить этот позорный инцидент за пределы семьи. Но если Лиза считает, что может брать чужие дорогие вещи, рвать их и хамить безнаказанно, мне придется опубликовать эти фото в соцсетях.
— Отмечу всех её фотографов, визажистов и подруг, чтобы люди знали, кому они дают вещи напрокат.
Вадим побагровел окончательно. Он тяжело повернулся к жене.
— Доставай телефон, — глухо, но очень страшно сказал он.
— Вадик! Нет! Это наши отпускные! Я не поеду на дачу к твоей маме вместо отдыха в Турции! — зарыдала Лиза, размазывая по щекам уже настоящие, горькие слезы.
— Переводи. Сейчас же. И чтобы я больше никогда в жизни не слышал от тебя слова «фотосессия», — рявкнул он так, что зазвенел хрусталь в серванте.
Дрожащими пальцами, громко всхлипывая и бросая на меня взгляды, полные чистой, неразбавленной ненависти, Лиза зашла в банковское приложение. Через минуту мой телефон тихо звякнул. Двести тысяч поступили на счет.
Я довольно кивнула, взяла свой телефон и сделала пару нажатий на экране.
— Спасибо, Лиза. Ваша семья только что сделала очень доброе дело.
— Подавись своими деньгами, гадюка, — прошипела Лиза, окончательно сбросив маску милой девочки.
Лицо её перекосило от злобы. — Из-за куска ткани семью разрушила! Жадная, бесчувственная, расчетливая стерва! Я тебе это платье в лицо швырну!
Я рассмеялась. Искренне, звонко, от души. Я подошла к столу, небрежно сгребла разорванное изумрудное нечто и бросила его Лизе прямо на колени.
— Забирай, Лизонька. Носи на здоровье. Только вот в чем дело…
Я с наслаждением наблюдала, как она в замешательстве моргает.
— Когда ты так сладко пела про «дышать через раз», я прекрасно знала, что ты с ним сделаешь. Ты же как саранча, после тебя только выжженная земля.
Я открыла в телефоне страницу приложения AliExpress и повернула экран к Лизе, Вадиму и онемевшей свекрови. На экране красовалось визуально точно такое же зеленое платье.
— Это очень хорошая китайская реплика из голимого полиэстера. Три тысячи двести рублей. Я заказала её экспресс-доставкой в тот же день, когда ты сунула нос в мой чехол. Именно её я тебе и упаковала. Я бы в жизни не доверила тебе свой настоящий шелк.
У Лизы отпала челюсть.
Глаза Лизы стали размером с блюдца. Вадим перестал дышать, переводя взгляд с телефона на кусок полиэстера на коленях жены.
— А теперь о главном, — я победно улыбнулась и посмотрела Лизе прямо в глаза.
— Помнишь нашего кота Барсика? Того самого, которого ты в прошлый вторник пнула ногой в коридоре и назвала «шерстяной помойкой»?
Лиза вздрогнула и вжалась в стул.
— Я всё видела, Лиза. Так вот, я только что перевела твои двести тысяч рублей в благотворительный фонд помощи бездомным животным. От твоего имени, разумеется. Квитанцию я тебе скинула в мессенджер.
Я ласково похлопала побледневшую золовку по плечу.
— Так что твои отпускные пошли на корм, лечение и теплые вольеры для тех самых пушистиков, которых ты так ненавидишь. Считай это кармическим налогом на жестокость и лицемерие.
— Можешь выложить в соцсети, какая ты щедрая меценатка. Уверена, твои подписчики оценят.
Я подошла к Антону, который беззвучно трясся от смеха, уткнувшись в салфетку, и нежно взяла его под руку.
— Ну что, милый, поедем? Мне еще нужно достать из надежного укрытия мое настоящее платье. Пора готовить его к свадьбе Марины.
Оставляя позади себя тишину, прерываемую лишь хриплым дыханием обведенной вокруг пальца золовки и тяжелым сопением Вадима, я вышла из квартиры.