Он лежал на тумбочке. Обычный чёрный прямоугольник в треснутом чехле, мама всё собиралась поменять, да так и не поменяла. Три дня я не могла к нему прикоснуться. А на четвёртый- взяла.
Я думала, что знаю маму. Мы разговаривали каждый день. Каждый день, это не преувеличение. Утром она звонила сама, иногда просто чтобы сказать: «Верочка, я сделала творожную запеканку, ты любишь с изюмом?» Я отвечала: «Мам, мне некогда, я на работе». Она говорила: «Конечно, конечно, не буду мешать». И вешала трубку.
Каждый день двадцать лет
На что уходит жизнь человека, которого ты любишь, но не слушаешь - я поняла только тогда, когда её не стало.
Пароль я подобрала со второй попытки. Сначала попробовала дату маминого рождения, не подошло. Потом, дату рождения моего сына Кирилла. Телефон открылся.
Мама поставила пароль. Я не знала, что у неё есть пароль. Зачем пожилой женщине, которая живёт одна в двухкомнатной квартире на Щёлковской, пароль на телефоне?
Я сидела на её кровати и думала об этом дольше, чем нужно. На самом деле это был первый момент, когда я почувствовала что-то похожее на растерянность. Не горе - горе пришло раньше, на похоронах, когда заиграла «Берёза» и я вдруг разрыдалась некрасиво, некстати, прямо у гроба. Нет. Это было другое.
Пароль
WhatsApp открылся сразу. Я не собиралась читать переписку. На самом деле я просто хотела посмотреть, есть ли там что-то важное - квитанции, номера телефонов, что-то, что нужно закрыть или передать. Так я себе объяснила.
Первый чат - я. «Верочка». Последнее сообщение - за три дня до смерти. Мама написала: «Сегодня испекла пирог с капустой. Заходи, если будешь в той стороне». Я ответила через шесть часов: «Мам, я сейчас занята, на следующей неделе». Следующей недели не было.
Я закрыла наш чат. Быстро.
Второй чат - «Галя Тула». Последнее сообщение позавчера. Уже после похорон. «Нина, ты где пропала? Звони».
Галина не знала.
Я начала листать их переписку с конца. Сначала вверх, месяц за месяцем. Они переписывались каждый день. Каждый - это не преувеличение. Утром мама писала Гале: «Доброе утро, я уже сделала зарядку». Галя отвечала: «Молодец, я ещё валяюсь». И так - двадцать, тридцать, сорок сообщений в день.
У мамы была подруга, с которой она разговаривала каждый день.
Я этого не знала
Галину Семёновну Коробову мама знала сорок три года. Они познакомились в очереди в поликлинике, в восьмидесятом году, когда обе были молодыми женщинами с маленькими детьми и уймой времени, чтобы стоять в очередях. Потом Галя переехала в Тулу, муж получил назначение. Они писали письма. Потом перестали. Потом нашли друг друга в «Одноклассниках», мама написала мне тогда: «Верочка, я нашла одну знакомую, мы иногда общаемся». Я ответила: «Хорошо, мам».
Я не спросила, кто это.
В их переписке четыре года и тысячи сообщений. Мама рассказывала Гале всё. Что болит спина, что сосед снова курит в подъезде, что она посмотрела сериал и он ей не понравился, но всё равно досмотрела до конца. Что Кирилл вырос и стал чужим. Что я звоню каждый день, но «Верочка всегда торопится, она такая деловая».
Такая деловая.
Я сидела на маминой кровати и читала про себя. Мама не жаловалась. Ни разу. Она просто описывала спокойно, даже с юмором. «Верка сегодня опять забыла, что обещала заехать. Ну и ладно, я сходила в магазин сама, заодно подышала».
Ни обиды. Ни упрёка. Просто факт.
Это было хуже упрёка
Петербург я нашла случайно, искала что-то другое и наткнулась на фотографии. Папка называлась просто: «Поездка». Семьдесят четыре фотографии.
Мама в Петербурге. Мама у Эрмитажа - щурится от солнца, улыбается. Мама в кафе маленьком, с красными стенами, пьёт что-то из высокого стакана. Мама на Невском — идёт, смотрит по сторонам, лицо живое, любопытное, совсем не такое, как дома.
Я не знала, что мама ездила в Петербург.
Год назад. Апрель. Она позвонила мне тогда, я помню, потому что у меня как раз был педсовет и я ответила коротко: «Мам, я занята, потом перезвоню». Она сказала: «Конечно, конечно». Я не перезвонила.
В тот день она была в Петербурге. Ехала на «Сапсане» - одна, с маленьким чемоданом, который я видела в коридоре и думала, что она убрала его на антресоли. Три дня. Эрмитаж, Русский музей, набережные.
Одна.
Мне было семьдесят девять лет, так я подумала вместо неё. Семьдесят девять лет, и я взяла и поехала в Петербург. Просто потому что хотела.
Почему она мне не сказала?
Ответ я нашла позже. В переписке с Галей: «Верке не говорю, начнёт волноваться, будет звонить каждый час, весь кайф испортит».
Весь кайф
Мама написала «весь кайф». Мне было пятьдесят два года, и я не знала, что моя мать умеет писать «весь кайф».
Антона я нашла в «Одноклассниках». Антон Григорьевич Мельников, семьдесят восемь лет, Москва. Фотография - пожилой мужчина в очках, серьёзный, аккуратный. В друзьях у мамы.
Я перешла в переписку.
Они переписывались два года. Сухо, коротко, не так, как с Галей. Мама: «Антош, добрый вечер. Смотрела сегодня передачу про Байкал. Ты там бывал?» Антон: «Бывал, в семьдесят шестом. Красиво, но комары». Мама: «Ха. Ты не меняешься».
Я смотрела на это «ха» долго.
Антон Мельников, это выяснилось из обрывков разговора, был маминым однокурсником. Они учились вместе на библиотечном факультете, потом разошлись, потом мама нашла его через «Одноклассники». Никакой романтики, просто человек из молодости, из того времени, которое было до меня.
До меня.
Мама была человеком до того, как стала моей мамой. Это, казалось бы, очевидно. Но на самом деле я никогда об этом не думала. Она всегда была просто мамой - с запеканкой, с больной спиной, с телефонными звонками по утрам. Откуда она взялась такой, я не задумывалась.
А она взялась из Петербурга и библиотечного факультета, из очередей в поликлинике и поездок на «Сапсане», из «ха» однокурснику и «весь кайф испортит».
Голосовые сообщения я открывала последними
Их было много, в основном Гале. Я нашла наушники, вставила в уши, нажала play.
Мамин голос.
Я не ожидала, что будет так больно. Три дня прошло, я уже думала, что привыкла к тому, что её нет. Но голос, это другое. Текст можно читать нормально. Голос - нельзя.
Она говорила быстро, немного задыхаясь, спешила. Рассказывала Гале про соседку с четвёртого этажа, которая снова завела кота, хотя уже есть два. «Галь, ну куда три кота, она же пенсионерка, это же деньги». Галя смеялась в ответном голосовом: «Нин, ты сама пенсионерка». Мама: «Ну и что, у меня хоть ума хватает».
Я слушала и улыбалась. Сама не заметила.
Потом, сообщение из апреля прошлого года. Мама говорила из поезда, слышался стук колёс. «Галь, я еду. Представляешь - еду. Смотрю в окно, там поля, ещё снег кое-где. Верке не говорила, ты же знаешь, она начнёт. А я просто хотела. Просто взяла и поехала». Пауза. Стук колёс. «Верка думает, что я скучаю. А я живу».
Верка думает, что я скучаю. А я живу.
Я сидела на маминой кровати с наушниками в ушах, и за окном уже темнело, и я не плакала. На самом деле, впервые за четыре дня не плакала. Потому что злилась. На себя.
Сколько раз она звонила - «Верочка, я испекла запеканку» - и я отвечала: «Мам, я занята». Сколько раз она говорила «конечно, конечно» и вешала трубку, и шла звонить Гале, ехала в Петербург, писала однокурснику про Байкал. Жила.
А я думала - она ждёт моих звонков.
Она не ждала. Она жила
Галине я позвонила на следующий день. Долго не решалась, казалось неловким, будто подсмотрела что-то чужое. Но номер был в телефоне, и я нажала вызов.
Галина Семёновна взяла трубку после второго гудка. Голос живой, немного хрипловатый, удивлённый.
Вера? Верочка? Нина рассказывала про тебя.
Галина Семёновна, - прошептала я. - Мама умерла. Три дня назад. Я должна была позвонить раньше, простите.
Долгая пауза.
Я знала, - сказала она. - Она перестала отвечать. Я чувствовала.
Мы говорили час. Галина рассказывала про маму - не ту маму, которую я знала, а ту, которую знала она. Нина, которая в восьмидесятом году стояла в очереди и читала книжку, и Галя подглядела название - Булгаков, «Мастер и Маргарита», и они разговорились. Нина, которая в девяностые шила на заказ, чтобы прокормить меня и бабушку, и никогда об этом не говорила. Нина, которая боялась летать на самолёте, но очень хотела увидеть море, и в семьдесят шесть лет поехала в Анапу на поезде, одна, и написала Гале: «Галь, море настоящее».
Она вам не рассказывала? - усмехнулась Галина.
Нет, - процедила я.
Она не хотела беспокоить, - прошептала Галина. - Она всегда думала, ты занята. Думала - зачем грузить.
Зачем грузить
Галина Семёновна, - пробормотала я. - Она была счастлива?
Пауза.
Верочка, - прошептала Галина мягко. - Она была очень живым человеком. До последнего.
Телефон я положила на полку. Не в ящик - на полку, рядом с фотографией. Мама на фотографии молодая, лет тридцати пяти, смеётся, я всегда думала, что смеётся потому что я что-то сказала. Теперь думаю, может, и не из-за меня. Может, просто смеялась.
Просто была живым человеком.
На самом деле я всё это время горевала не о маме. Я горевала о том, какой могла бы быть наша близость, если бы я однажды не торопилась и спросила: «Мам, расскажи». Просто расскажи. Про Петербург, про Антона, про море в Анапе, про то, что «весь кайф испортит».
Она бы рассказала. Я уверена.
Телефон лежит на полке. Пароль я знаю.
Иногда захожу и читаю, немного, по чуть-чуть. Это не нарушение чего-то личного. Это, на самом деле, первый раз, когда я её слушаю.
Но лучше поздно
Кирилл позвонил через неделю - поинтересовался, как я. Я пробормотала: «Нормально. Разбираю вещи». Он сказал: «Хорошо, мам. Если что - звони». И повесил трубку.
Я смотрела в телефон после гудков.
Потом написала ему: «Кирюш, ты когда последний раз был в Петербурге?»
Он ответил через час: «Давно. А что?»
«Давай съездим, - написала я. - Просто так. Посмотреть».
Долгая пауза. Потом: «Давай».
Наверное, мама бы сказала - не надо было ждать. Наверное, она была бы права.
Но лучше поздно.