Швейцар у входа в галерею на Лаврушинском переулке нервно комкал фуражку. Перед ним стоял Илья Ефимович Репин, в рабочей блузе, с этюдником под мышкой и масляными красками в руках.
«Пропусти, братец, мне только лицо поправить на "Не ждали"».
Швейцар мотнул головой: Павел Михайлович строго-настрого запретил.
Автора картины не пускать к собственной картине, потому что картина уже не его. Она, как выражался сам хозяин, «всенародное достояние».
Правда, Репин всё-таки проскользнул, дождался, когда Третьяков уедет из Москвы. Смотритель Николай Мудрогель потом вспоминал:
«Я помню все подробности, потому что сам пострадал при этом».
Репин попросил лесенку, поднялся к холсту и меньше чем за полчаса переписал голову ссыльного. А потом потащил этюдник к «Крестному ходу в Курской губернии» и запылил весь задний план.
Когда Павел Михайлович вернулся и увидел результат, он перестал отвечать на письма Репина. Месяца через два встретились, и Третьяков отчитал друга:
«Это не мои картины, это всенародное достояние, и вы не имели права прикасаться к ним, хоть вы и автор».
Читатель, возможно, удивится, откуда у купца такая дерзость, делать выговор знаменитому живописцу?
Но ещё больше удивился бы читатель, узнав, откуда этот купец вообще взялся и что с ним сталось к старости. Перенесёмся на полвека назад, в замоскворецкое детство, пахнущее крахмалом и полотном.
Род Третьяковых перебрался в Москву из Малоярославца ещё при Екатерине, в 1774 году. Дед Павла устроил на Большой Якиманке заведение по окраске холстов и парусин, отец Михаил Захарович торговал полотном из пяти лавок в Гостином дворе.
Семья была строгой, патриархальной, с молитвой перед обедом и отцовским надзором за каждым уроком. Родилось одиннадцать детей, но в 1848 году болезнь забрала четверых разом.
Данииле было двенадцать, Александре пять, Николаю четыре, а маленькому Михаилу всего два года.
Через два года, в 1850-м, не стало и отца (ему не исполнилось и пятидесяти), и всё хозяйство легло на плечи восемнадцатилетнего Павла, который с пятнадцати лет и так вёл бухгалтерские книги.
Но не торговля полотном решила его судьбу, а одна поездка в Петербург в 1852 году. Двадцатилетний купеческий сын впервые увидел Эрмитаж, и что-то в нём перевернулось. Он потом писал матери восторженные письма о живописи, и Александра Даниловна (женщина с характером, дочь крупного экспортёра сала в Англию) только качала головой: мальчик, видно, в деда пошёл, тот тоже любил всё красивое, хоть и красил парусину.
Уже через четыре года, в мае 1856-го, Павел купил первую русскую картину «Стычку с финляндскими контрабандистами» Василия Худякова. Заплатил за неё четыреста пятьдесят рублей. Для купца с оборотом в сотни тысяч это был пустяк; а для начала будущей коллекции много.
Читатель, вероятно, ждёт рассказа о том, как Третьяков разбогател, обзавёлся семьёй и зажил по-купечески. Всё это было. Вместе с братом Сергеем они открыли в 1866 году льняную мануфактуру в Костроме (одну из крупнейших в Европе), завели бумагопрядильные фабрики, торговали дровами и хлебом.
К концу жизни состояние Павла Михайловича оценивали в три миллиона восемьсот тысяч рублей. Женился он поздно, в тридцать три года, на Вере Николаевне Мамонтовой, кузине знаменитого мецената Саввы Мамонтова (вот вам московские купеческие круги, когда все друг другу родня). Старшая дочь Вера Павловна спустя годы напишет в мемуарах:
«Если детство может действительно быть счастливым, то моё детство было таковым».
Но удивительно то, что при миллионном состоянии Павел Михайлович носил один и тот же сюртук, старое драповое пальто и позволял себе из роскоши одну-единственную сигару в день.
Экономил на домашних расходах, торговался с художниками за каждый рубль, и писал Перову: «Берегите себя для службы искусству и для Ваших друзей».
Каково? Человек, который ужимал расходы на чай и свечи, тратил на чужие картины десятки тысяч в год.
Туркестанскую серию Верещагина (более двухсот работ - картин, этюдов и рисунков!) он приобрёл за девяносто две тысячи рублей серебром, а за «Христа в пустыне» Крамского выложил шесть тысяч и почти не торговался.
Вот она, душа купеческая, на себя ни гроша лишнего, а на перовскую «Тройку» (трое замёрзших детей тащат бочку с водой по зимней московской улице) денег не пожалел.
Через несколько лет после покупки к Перову пришла крестьянка, в которой художник с трудом узнал мать мальчика Васи, позировавшего для картины. Вася сгорел от болезни, и мать хотела выкупить полотно на последние сбережения. Перов отвёл её в галерею, где бедная женщина упала на колени перед картиной и молилась.
Третьяков об этом узнал и промолчал, но картину ни за какие деньги не отдал бы, она принадлежала не ему, а будущему музею.
Московские купцы посмеивались, мол, чудит Третьяков, скупой и при том транжира. Они не понимали главного.
В 1860 году, когда Павлу Михайловичу не исполнилось ещё и двадцати восьми, он написал завещание и чёрным по белому вывел:
«Сто пятьдесят тысяч рублей серебром я завещаю на устройство в Москве художественного музеума или общественной картинной галереи».
Нажитое от общества, считал он, должно быть возвращено обществу. Не скрою, что большинство знакомых сочли эту затею блажью.
Шли годы, коллекция росла, дом в Лаврушинском переулке обрастал пристройками (их ставили в 1873, 1882, 1885 и 1892 годах - архитектор Каминский, свояк Третьяковых, знал дорогу наизусть), картины занимали уже четырнадцать залов.
Но судьба, как нарочно, проверяла Третьякова на прочность. Старший сын Михаил родился слабоумным и не мог продолжить дело, а в 1887 году та же болезнь (опять она, проклятая, которая в 1848-м забрала четверых его братьев и сестёр!) унесла восьмилетнего Ивана, младшего, любимца, надежду семьи.
Павел Михайлович горевал тяжело и ушёл ещё глубже в собирательство, словно картины были единственным, что не могла отнять у него болезнь.
А потом наступил 1891 год. Из галереи выкрали четыре полотна. Третьяков был так расстроен, что закрыл музей для публики на два года.
Попробуйте это вообразить. Человек содержит бесплатный общедоступный музей за свой счёт, а у него воруют прямо со стен.
Летом 1892 года ушёл из жизни брат Сергей (ему было пятьдесят восемь). В завещании он просил присоединить свою коллекцию европейской живописи к собранию старшего брата и передать их вместе Москве.
Через месяц с небольшим, 31 августа 1892 года, Павел Михайлович написал заявление в Московскую городскую думу: отдаю всё. Свою коллекцию, коллекцию брата, дом в Лаврушинском переулке. Более двух тысяч произведений живописи, графики и скульптуры. Бесплатно.
Вот тут, читатель, и кроется ответ на вопрос заголовка. Попробуйте перевести эту историю на язык нынешнего дня.
Олигарх вкладывает полтора миллиона в искусство, дарит коллекцию городу вместе с особняком, а потом уезжает, чтобы не слышать спасибо.
Без фонда имени себя, без мемориальной таблички с золотым тиснением. Просто сказал берите.
Император Александр III велел пожаловать ему дворянство, и чиновник явился с радостной вестью, но Третьяков покачал головой.
— Я купцом родился, - сказал он, - купцом и умру.
Критик Владимир Стасов как-то написал ему:
«От Вас крупное имя и дело останется».
Павел Михайлович не возразил, но и не обрадовался, он не за имя старался.
Вера Николаевна пережила мужа всего на три месяца. Павла Михайловича не стало 4 декабря 1898 года, давний недуг всё-таки взял своё.
Он ушёл в своём доме, рядом с картинами, которые уже принадлежали не ему. Родные утверждали, что последние его слова были:
«Берегите галерею и будьте здоровы».
К тому времени в коллекции числилось более трёх тысяч трёхсот произведений. Сегодня Третьяковская галерея хранит около ста девяноста тысяч экспонатов, и каждый год туда приходят миллионы людей.
А у входа, где когда-то нервничал швейцар, не пуская Репина с красками, стоит бронзовый памятник тихому человеку в старомодном сюртуке, который считал, что нажитое от общества надо вернуть.