Есть люди, которые всю жизнь стремятся домой. Не в смысле адреса — в смысле воздуха, языка, запаха улицы. Галич был именно таким. И именно у него это не получилось.
Его не стало в Париже 19 декабря 1977 года. Пятьдесят девять лет. Официально — несчастный случай при подключении магнитофона. Многие в это не верили тогда. Многие не верят и сейчас. Но обо всём по порядку.
Блестящий, успешный, любимый
Начать нужно с одной детали, которую почти всегда упускают. Галич — это псевдоним. Настоящая фамилия — Гинзбург. Александр Аркадьевич Гинзбург, Екатеринослав, 19 октября 1918 года. Отец — экономист, мать — пианистка. Обычная интеллигентная семья, каких в том городе было немало.
В семнадцать лет он умудрился поступить одновременно в Литературный институт и в студию Станиславского. Выбрал театр — и первые лет пятнадцать это выглядело как абсолютно верное решение.
К сороковым годам Галич был вполне состоявшимся человеком в советском смысле этого слова. Пьесы шли в хороших театрах. Сценарии выходили на экран — «Верные друзья», «Вас вызывает Таймыр», зрители их знали.
Членство в Союзе писателей, в Союзе кинематографистов, дача, машина, московская квартира. Приглашения на нужные вечеринки. Знакомства с нужными людьми.
Со стороны — человек, у которого всё получилось. Внутри — что-то явно шло не так, хотя сам он, наверное, долго не мог это толком сформулировать.
Гитара как оружие
К песням он пришёл почти случайно, где-то на рубеже пятидесятых и шестидесятых. Взял гитару на дружеской вечеринке, спел что-то своё. Не романс, не застольная — что-то совсем другое, живое и неудобное. Люди в комнате замолчали.
Потом попросили повторить.
Дальше всё пошло по законам того времени — то есть тихо, из рук в руки, на магнитофонных лентах. Это называлось магнитиздат, и работало примерно как самиздат, только со звуком.
Люди переписывали кассеты, передавали знакомым, слушали на кухнях вполголоса. Никаких концертов, никаких пластинок — и при этом «Когда я вернусь», «Облака», «Памяти Пастернака» знала наизусть половина думающей страны.
Потому что он пел именно о том, о чём все думали, но говорить было нельзя. О репрессиях. О людях, которые молчали, когда надо было говорить. О маленьком советском человеке, который приспосабливался снова и снова — и каждый раз находил этому красивое объяснение.
Песню памяти Пастернака он написал буквально через несколько дней после смерти поэта — в мае 1960 года. Сам стоял на тех похоронах в Переделкино, видел, как пришли единицы, потому что остальные побоялись. И написал об этом без обиняков: «Разобрали венки на веники, на похоронах было немноголюдно».
После такого текста путь был только в одну сторону.
1971 год. Его исключают из Союза писателей. Потом из Союза кинематографистов. Советский человек понимал, что это означает — никакой официальной работы, никаких гонораров, никаких публикаций. Профессиональный конец.
Но это было не самое тяжёлое.
Самое тяжёлое — это когда перестают замечать. Когда старый приятель, которого знаешь двадцать лет, вдруг смотрит мимо на улице. Когда телефон не звонит неделями. Когда понимаешь, что всё то тёплое, что тебя окружало, держалось не на тебе, а на твоём удостоверении члена союза.
По воспоминаниям тех, кто был рядом в те годы, Галич переживал это очень тяжело. Он был человеком компании, ему нужны были люди, разговоры, атмосфера. Тишина его убивала.
При этом он не пришёл с повинной. Не написал того самого покаянного письма, которого явно ждали. Хотя, скорее всего, это ему предлагали.
Эмиграция: добровольная и вынужденная
В 1974 году ему дали понять: или уезжаешь сам, или будет хуже. Что именно «хуже» — не уточнили. Уточнять не требовалось.
25 июня 1974 года Галич улетел из Советского Союза. Пятьдесят пять лет. Рядом жена — Ангелина Прохорова, третья по счёту. Оба понимали, что это, скорее всего, навсегда.
Сначала была Вена. Потом Мюнхен — там он начал работать на радио «Свобода». Потом Париж. Выступления перед эмигрантской аудиторией, записи, интервью. Принимали хорошо. Только это была не та теплота — понять это может только тот, кто сам оказывался в похожей ситуации.
Эмигрант везде немного лишний. Даже там, где его любят.
Парижская квартира и последний вечер
К концу 1977 года он жил в Париже более или менее оседло. Небольшая квартира, работа, круг знакомых из той же эмигрантской среды. 19 декабря он был дома один.
По официальной версии — подключал новый магнитофон, стереосистему, которую незадолго до этого подарили французские друзья. Что-то пошло не так при подключении антенны. Удар тока.
Версия аккуратная. Может, даже слишком.
Те, кто занимался этой историей всерьёз, указывают на несколько странностей. Галич не был неловким человеком и с техникой умел обращаться.
Незадолго до гибели он, по словам близких, заметно нервничал и говорил, что за ним следят. И это был не первый эмигрант, погибший в Париже при обстоятельствах, которые официально назвали несчастным случаем.
Доказательств не было. Нет и сейчас.
Возвращение, которого не было
Его похоронили на Сент-Женевьев-де-Буа — парижском кладбище, где лежат Бунин, Тарковский, Нуреев и ещё очень много русских людей, которые хотели вернуться и не смогли. Место красивое. Ухоженное. Но не Москва и не Арбат.
На родине его имя оставалось под запретом ещё больше десяти лет. Первые публикации появились только в перестройку. Первые вечера памяти — тогда же.
Он этого не увидел.
В песне «Когда я вернусь» — пожалуй, самой личной из всего, что он написал — есть строчка про Арбат. Про то, как он пройдёт по нему, когда вернётся. Рефрен повторяется несколько раз, и каждый раз обрывается на вопросе: когда? Когда я вернусь?
Расскажите в комментариях — вы помните Галича? Слышали его песни или, может, держали в руках ту самую переписанную кассету? Очень интересно, как эта память живёт у разных людей.