Нож соскользнул. Лезвие чиркнуло по ногтю. Красный сок потек по белой пластиковой доске, смешиваясь с каплей моей крови.
Вадим стоял прислонившись к косяку. Руки скрещены на груди. Смотрел с таким брезгливым прищуром, будто я не салат резала, а копалась в помойке.
Мы женаты четыре года. Четыре года его бывшая жена существовала где-то в параллельной вселенной. Я видела ее один раз на фото — худая, с острыми скулами и губами, поджатыми так, будто ей все вокруг по гроб жизни должны. Вадим сам от нее ушел. Говорил, что устал от вечных претензий.
А три недели назад она вдруг поселилась в нашей квартире. Незримо. Как сквозняк.
Началось с мелочей. Я купила новый гель для душа. Вадим понюхал пластиковый флакон, скривился.
— Пахнет дешевой химией. Алина всегда брала с миндалем. От твоего у меня кожа чешется.
(Я специально искала гипоаллергенный. Читала составы у полки минут двадцать).
Я промолчала. Выбросила флакон. Купила с миндалем.
Через два дня мы собирались спать. Я стянула домашнюю футболку.
— Ты опять в этих парашютах? — он кивнул на мое белье. — Алина никогда не позволяла себе ходить при мне в бабских панталонах. Женщина должна радовать глаз, а не выглядеть как подросток-переросток.
Я посмотрела на себя в зеркало шкафа. Обычный хлопок. Удобный. Нигде не трет. Но под его взглядом я вдруг почувствовала себя грязной. Неуклюжей. Толстой.
(Надо купить кружево. Завтра же зайду в магазин).
Дальше — хуже. Он начал обесценивать меня на людях.
Мы сидели в гостях у его брата. Я рассказывала историю с работы, немного сбилась, засмеялась.
Вадим громко вздохнул.
— Господи, Лен, ты двух слов связать не можешь. Вот Алина умела держать внимание. У нее речь лилась. А ты вечно мычишь.
За столом повисла неловкая пауза. Брат уткнулся в тарелку. Его жена начала судорожно накладывать картошку.
Я сжала вилку так, что зубья с мерзким скрипом проехались по тарелке.
(Почему он это делает? За что?)
За три недели я превратилась в дерганую, забитую тень. Я постоянно оглядывалась. Я стояла над разделочной доской, до судорог в кистях вымеряя толщину каждого ломтика, лишь бы он снова не назвал это «кормом для свиней». Я носила колючее кружево, от которого на коже оставались красные полосы. Я мыла полы по два раза в день, потому что «Алина не терпела разводов на ламинате». Я молчала в компаниях.
Я пыталась дотянуться до планки, которую задавала идеальная, святая Алина.
Я не понимала главного. Ему не нужна была идеальная жена. Ему нужна была забитая, сомневающаяся в себе дура, которая слова поперек не скажет.
Всё рухнуло в один дождливый вечер. Капли били по стеклу с мерзким, дробным звуком.
Вадим лежал на диване, листал каналы.
— Лен, спустись в машину. Я там папку синюю забыл на пассажирском. Мне для работы надо.
Я накинула куртку прямо на домашнюю майку. Вышла под дождь.
В салоне пахло его парфюмом и мокрыми резиновыми ковриками. Я потянулась за пухлой кожаной папкой. Она оказалась не застегнута.
Гладкая кожа выскользнула из пальцев. Бумаги веером разлетелись по сиденью и упали на грязный коврик.
Я тихо матюгнулась. Стала собирать листы.
Мой взгляд зацепился за синюю печать.
Договор долевого участия. Студия в новостройке.
Покупатель: Вадим.
Второй собственник: Алина.
Дата подписания — вторник. Два дня назад.
Сумма взноса до копейки совпадала с цифрой на нашем общем счете. Деньги, которые мы откладывали три года. Мы копили на двушку. Чтобы у будущего ребенка была своя комната.
Дождь барабанил по крыше машины. Капля скатилась по моему лбу, попала в глаз. Защипало.
Я смотрела на черные буквы.
Пазл сошелся. С мерзким, царапающим звуком встал на место.
Он не скучал по ней. Он готовился.
Ему нужно было выпотрошить наш счет. И он знал, что я устрою скандал.
Поэтому три недели он методично втаптывал меня в грязь. Уничтожал мою самооценку. Женщина, которая чувствует себя ничтожеством, не задает вопросов. Она не проверяет счета. Она сидит в углу и радуется, что ее, такую убогую, вообще терпят.
Он готовил почву, чтобы потом сказать: «Я купил ей квартиру, потому что ей негде жить. А ты, со своей мелочностью, просто не способна на благородство. Не то что Алина».
Я поднялась на этаж. Папка оттягивала руку.
В прихожей горел тусклый свет. Вадим даже не повернул голову.
— Заблудилась? — донеслось из комнаты. — Алина бы уже три раза туда-обратно сбегала.
Я вошла в гостиную.
Свет от телевизора выхватывал его профиль. Расслабленная поза. Нога закинута на ногу.
Я разжала пальцы.
Папка шлепнулась ему на колени. Бумаги с шелестом съехали по его коленям на ковер.
Секунда. Вторая.
Диктор в телевизоре бодро рассказывал про курс валют.
Вадим опустил глаза.
Его лицо не изменилось. Никакого раскаяния. Только глухое, тяжелое раздражение.
— Ты рылась в моих вещах.
Ни тени испуга. Только брезгливое недовольство тем, что я посмела нарушить его покой.
— Наши деньги, Вадим. Ты купил ей квартиру.
Он медленно сел прямо. Смахнул бумаги на пол.
— Это инвестиция. Ей тяжело сейчас. А ты вечно думаешь только о себе! — он повысил голос, переходя в наступление. — Ты истеричка! С тобой невозможно вести дела!
(Он снова делает меня виноватой. Прямо сейчас).
Я смотрела на его губы. На подбородке блестела крошечная капля масла. От моего салата.
— Ты три недели жрал меня, — медленно произнесла я. — Чтобы украсть наши деньги.
— Да пошла ты! — он вскочил. — Если бы ты была адекватной бабой...
Я развернулась.
Меня затрясло так, что я едва не снесла плечом косяк.
Схватила с тумбочки ключи от своей машины. Связка с грохотом смахнула на пол какую-то мелочь, но я даже не обернулась.
— Куда ты пошла?! Мы не договорили! Ты всегда бежишь от проблем! — орал он мне в спину.
Я толкнула входную дверь. Сквозняк ударил в лицо.
Вышла на лестничную клетку.
Дверь захлопнулась. Щелкнул замок.
А как бы вы поступили с общими деньгами, если бы узнали о такой покупке за вашей спиной?