В училище о неписаном законе тех лет говорить было принято с кривой усмешкой: если ты курсант, а тем более офицер, и не знаешь вкуса «трех топоров» — значит, ты либо болен, либо только что из госпиталя, либо, что еще хуже, из другого училища. Восьмидесятые, а затем и лихие девяностые были временами, когда сухой закон, введенный для страны, почему-то оборачивался для нас полноводным половодьем. И в этом водовороте, как рыбы в мутной воде, чувствовали себя особенно вольготно курсанты и их непосредственные начальники.
На четвертом этаже нашего родного училища, где располагалась кафедра подвижного состава, находилась наша Мекка, наш тайный Голгофа — класс с паровозной будкой в натуральную величину. Это был не просто макет. Это было архитектурное чудо, черная утроба истории, от которой пахло железом, мазутом и чем-то далеким, дореволюционным. Мы, будущие инженеры стальных магистралей, любили этот класс не за выдающиеся педагогические способности преподавателей, а за его сердце — топку. Большую, литую, с чугунной решеткой и глубоким поддувалом.
Особенно мы любили часы самоподготовки.
Однако истинная тяга к познанию открывалась нам не через изучение золотников и парораспределительных механизмов, а благодаря человеку с соседней кафедры — «Станции и узлы». Звали его прапорщик Н. Фамилия, как это часто бывает в подобных историях, бесследно растворилась в дыме времени и портвейна, но имя его мы чтили наравне с именами святых покровителей железнодорожников. Наш прапорщик был не просто начальником лаборатории. Он был логистическим гением, теневым министром снабжения нашей курсантской жизни.
Схема была проста, как рельсовый путь на перегоне. Мы «заряжали» прапорщика — то есть скидывались, кто сколько мог. Пять рублей, три, иногда, если повезло , целая десятка. Прапорщик Н. уходил в город и возвращался с ритуальной жертвой. За одну бутылку, которую мы ему, по сути, оплачивали, он приносил на целый портфель «портвейна».
Ассортимент был благороден и суров. «777» — три семерки, мистический напиток, или просто «Три топора». «777» же был популярен среди всех слоев населения. Эталонная формула: низкая цена в сочетании с высоким градусом и эфемерным вкусом раздавленной малины делала его незаменимым атрибутом как праздничного застолья (если кто помнит свадьбы тех лет), так и наших курсантских посиделок.
Итак, получив заветный портфель (обычно мы прятали его в тумбочке у будки), мы забирались внутрь паровоза. Техника безопасности была проста: дверь в класс изнутри подпиралась стулом, а дверца топки закрывалась за нами, отсекая внешний мир, запах мела и казенной краски.
Внутри топки мы наводили уют. Делали столик из фанерного листа, ставили на него синие пластмассовые кружки из столовой. Света не было — только тусклый аварийный фонарь, который мы называли «светлячок». Мы сидели в чреве паровоза, обсуждали начальников, женщин, которые нас не замечали, и будущую жизнь, которая казалась бесконечной, как Транссиб.
Идиллия длилась ровно до тех пор, пока в один прекрасный вечер, перед самым ужином, мы не почувствовали, что что-то пошло не по плану. Леша Ткачев, наш боец, крепкий парень из Астрахани, первым дернул ручку двери класса.
— Ребята, — сказал Леша голосом, в котором вдруг прорезалась нотка оперного трагизма. — А дверь-то... Она закрыта.
— Как закрыта? — Мы повисли на ручке. Металлическая щеколда, которую мы же сами предусмотрительно накинули для конспирации, теперь не поддавалась. Кто-то снаружи — видимо, особо рьяный дежурный или припозднившийся преподаватель — совершил акт высшей несправедливости: запер нас на ключ.
— Приплыли, — констатировал я, глядя на остатки портвейна в стакане, которые допивать уже не хотелось.
Началась паника, но паника тихая. Орать было нельзя — это значило привлечь внимание преподавателей. Леша Ткачев, хоть и был в легком подпитии, соображал быстро. Он снова полез в топку, начал ощупывать внутренности будки.
Дальнейшее я помню смутно, как страшный сон или удачно срежиссированный трюк. Кажется, паровозная будка имела какие-то технологические люки, выходящие в систему вентиляции или просто в технологические ниши, соединяющие смежные классы. Как они выбрались — вылезли ли через фальш-потолок, пробрались ли по коробам за стеной, — история умалчивает. Помню только, что спустя час мы уже сидели в казарме, делая вид, что зубрим Научный коммунизм. Леша Ткачев был бледен, но горд.
Больше на такие авантюры мы не решались. Не потому, что испугались комиссии или отчисления. Просто прапорщик Н. после того случая ушел в запой на неделю, и его логистическая цепочка рухнула. А без надежного тыла, как известно, любое наступление обречено.
Потом были выпуск, погоны, разъезды. Но когда я сейчас вижу на прилавке бутылку с тремя семерками или слышу слово «топка», я невольно улыбаюсь. Потому что наша юность, пусть и пропахшая мазутом и дешевым вином, была настоящей. А паровоз, который мы так любили, всё равно стоял на месте, верный, черный и молчаливый, храня наши секреты лучше любого устава.
