26 сентября 1962 года в Северном Йемене рухнула монархия. 30 ноября 1967 года Британия ушла из Адена, и на юге появилось ещё одно йеменское государство.
С обоими потом работал СССР. Туда отправляли офицеров, инструкторов, переводчиков, специалистов по связи, авиации, ПВО и другим военным направлениям. Командировки шли годами. Но в большой памяти холодной войны этой линии почти нет.
В этом и странность темы. О Египте, Сирии и Афганистане вспоминают сразу. Йемен, который для Москвы был важен из-за Адена и близости к Баб-эль-Мандебскому проливу, выпал из разговора почти целиком.
Причина не в том, что сюжет был маленьким. Я как раз уткнулся в обратное: открытые источники расходятся уже на уровне учёта. Одни считают только офицеров-советников. Другие добавляют переводчиков, техников, преподавателей и другие группы военных специалистов. Поэтому честная формулировка здесь такая: за весь период речь шла о большом контингенте командированных, а в ветеранских оценках счёт нередко идёт на тысячи, но единой открытой сводной цифры нет.
Первый сбой: Йеменов было два
Главная ошибка начинается на входе в тему. В холодную войну Йеменов было два, и это были не две провинции одной страны, а два разных государства с разной политикой и разной степенью близости к Москве.
По данным Большой российской энциклопедии, после революции 26 сентября 1962 года на севере возникла Йеменская Арабская Республика. СССР поддерживал республиканский режим, поставлял вооружение и помогал с подготовкой кадров, но эти отношения были сложными и не всегда ровными.
Юг шёл по другой траектории. На юге всё шло по другой линии. Британцы ушли из Адена в 1967 году, и там появилось новое государство. После внутреннего поворота 1969 года оно заметно сдвинулось влево и куда плотнее привязалось к Москве. С 1970 года страна называлась Народно-Демократическая Республика Йемен. В 1970-х и 1980-х годах это была уже не случайная связь, а одна из опорных точек СССР в арабском мире.
Тут и возникает неудобный для памяти узел. СССР работал с обоими Йеменами, но куда плотнее с Южным. При этом сами Север и Юг воевали друг с другом. По данным БРЭ и академических обзоров, вооружённые кризисы между ними пришлись как минимум на 1972 и 1979 годы.
Получается странная картина: в одном регионе Москва поддерживает контакты с двумя разными государствами, а они ещё и стреляют друг в друга. Для газетного мифа схема слишком сложная. Для исторической памяти тоже.
За словом «советник» скрывалась целая система
Когда говорят «советские советники», возникает образ нескольких генералов при штабе. В Йемене всё было шире. В мемуарах ветеранов и в работах по советско-йеменским отношениям под этим словом постоянно скрываются очень разные роли.
Одни офицеры работали именно как советники при командовании. Другие учили местных офицеров пользоваться советским вооружением. Третьи отвечали за связь, эксплуатацию техники, ремонт, авиационные и зенитные системы. Отдельной группой шли переводчики и преподаватели учебных центров. В одних случаях речь шла о штабной работе. В других о вполне приземлённой задаче: добиться, чтобы техника вообще работала в местных условиях.
И вот здесь память начинает рассыпаться во второй раз. Массовое сознание любит ясный образ: один фронт, одна операция, одна громкая биография. Йеменская линия строилась иначе. Там было много рутины, много обучения, много долгой служебной работы без громкого названия. Человек мог провести в Адене или в северойеменской части важный год жизни, вернуться домой и остаться в бумагах просто «военным специалистом». Для ведомства это нормальная формула. Для истории она почти убийственна.
Не возникло даже устойчивого массового слова, которое склеило бы этих людей в один узнаваемый сюжет. Афганская война дала позднему СССР слово «афганцы». Йемен такой рамки не дал.
Почему Москва держалась за Аден
Если убрать экзотику и посмотреть на карту, логика становится очень жёсткой. Если просто посмотреть на карту, логика видна сразу. Южный Йемен лежал рядом с Баб-эль-Мандебским проливом, то есть у узкого выхода из Красного моря в Индийский океан. Аден давал удобную точку на этом маршруте. Поэтому, по рассекреченным американским оценкам и по работам по истории советского ВМФ, интерес Москвы к Южному Йемену был предельно практическим. Это была не дальняя экзотика, а место, через которое можно было держаться за весь узел.
Это не красивая география для школьного атласа. Это контроль над морской артерией, по которой шла торговля, нефть и военное движение. Для СССР, который в 1970-х годах строил океанское присутствие, такая точка была слишком важной, чтобы относиться к ней как к периферии.
Поэтому советские специалисты в Йемене нужны были не ради жеста солидарности. Они обслуживали вполне прагматичную схему: союзник, поставки оружия, обучение армии, портовая инфраструктура, наблюдение за регионом и опора вблизи пролива. Чем важнее была эта схема для стратегов, тем меньше она подходила для публичного героического рассказа. Здесь нечего было превращать в плакат. Это была инфраструктура влияния, а не удобная легенда.
Почему об этом почти не говорили в СССР
Первая причина проста: секретность. Советская пресса могла писать о дружбе, сотрудничестве, визитах делегаций и поставках техники. Но состав групп, конкретные задачи и реальный объём военной работы обычно оставались за кадром. Даже наградные формулировки часто были сухими и расплывчатыми.
Вторая причина важнее. У этой истории не было одной удобной формы. Египет и Сирия прочно вошли в память через крупные арабо-израильские войны. Афганистан занял отдельное место через собственную войну, потери, фильмы, песни и целое поколение ветеранов. Йеменский сюжет не дал ничего похожего. Не было одной «йеменской войны» для советского массового сознания. Были десятки командировок, годы обучения, конфликты между Севером и Югом и долгая работа без единой даты, вокруг которой потом строится память.
Есть и третья причина. Йемен был неудобен даже как пропагандистская история. Не победа, которую легко праздновать. Не поражение, которое рождает большой спор. Не одна линия фронта. Не один враг. Получался странный, распылённый, очень важный, но плохо упаковываемый сюжет.
А после 1979 года почти вся тема советского военного присутствия за рубежом в массовом восприятии начала слипаться с Афганистаном. Всё остальное быстро ушло на второй план.
1990 год стёр последние ориентиры
По данным БРЭ, 13 января 1986 года в Адене произошёл внутренний вооружённый конфликт, который сломал политическую элиту Южного Йемена. Для Москвы это был тяжёлый сигнал: союзник, в которого вкладывались годами, оказался внутренне нестабилен.
Но настоящий удар по памяти пришёл позже. 22 мая 1990 года Северный и Южный Йемен объединились. Для истории региона это была новая глава. Для истории советских советников это стало началом исчезновения самой рамки, в которой их ещё можно было помнить как единый сюжет.
Исчезло государство НДРЙ, с которым у СССР были самые плотные военные связи. Почти одновременно начал распадаться и сам Советский Союз. Получился двойной обрыв. Один участник этой истории исчез в Аравии, другой в Евразии. В такой ситуации память держится только там, где есть сильный носитель: государственный канон, школьный курс, большое ветеранское движение, заметное кино. У йеменской линии почти ничего этого не оказалось.
Поэтому сегодня о ней чаще помнят не учебники и не телевизионные циклы, а узкие круги ветеранов, переводчиков, бывших военных моряков и исследователей Ближнего Востока. Для них это не белое пятно. Для широкой аудитории почти да.
О советских офицерах в Йемене молчали не потому, что эта история была маленькой. Скорее наоборот. Она оказалась слишком важной и слишком служебной, чтобы стать удобной легендой. Секретность, два разных Йемена, отсутствие одной большой войны и исчезновение Южного Йемена после 1990 года сделали своё дело. Обычно холодную войну вспоминают через громкие фронты. Йемен показывает другое: не меньшую роль играли тихие узлы системы, те, без которых большая карта тоже не складывалась.
Если вам интересен именно такой угол зрения, подписывайтесь на канал, можно дальше разбирать и другие советские миссии, которые исчезли из общей памяти не потому, что были малы.