Кастамону славится своими мастерами по дереву. Здесь до сих пор работают резчики, которые владеют техниками, передаваемыми из поколения в поколение. Я нашла мастерскую через знакомых, и мастер, дядюшка Рамазан, согласился показать мне основы. Он дал мне кусок липы, стамески и показал, как вырезать простой цветок. Мои руки дрожали, стамеска скользила, узор получался кривым. Но Рамазан терпеливо поправлял, объяснял, показывал снова. Через два часа у меня получился цветок. Кривой, но мой. "В нём есть душа", — сказал мастер. Я уезжала с этим кусочком дерева, с усталыми пальцами и с чувством, что прикоснулась к чему-то очень древнему.
Мастерскую я нашла не сразу. Она пряталась в глубине одного из дворов, за старой дверью, на которой висела скромная табличка. Я постучала, дверь открыл пожилой мужчина в фартуке, с руками, изрезанными мелкими шрамами. "Ben turistim, öğrenmek istiyorum" (Я туристка, хочу научиться), — сказала я на своём корявом турецком. Он улыбнулся и пропустил внутрь. В мастерской пахло деревом, стружкой и лаком. На стенах висели готовые работы — резные панно, шкатулки, элементы балконов. Всё было сделано так тонко, что я не могла оторвать взгляд.
Его звали Рамазан. Ему было под семьдесят, и он занимался резьбой с детства. "Мой дед резал, мой отец резал, я режу", — сказал он. Он показал мне инструменты — десятки стамесок разного размера и формы. "Вот эта для контура, эта для фона, эта для деталей". Он взял кусок липы, прижал к верстаку и показал: "Сначала контур, потом углубление, потом проработка". Я смотрела, как его руки двигаются легко, уверенно, как из-под стамески появляются изгибы линий. "Теперь ты", — сказал он, протягивая мне стамеску.
Я взяла стамеску, прижала кусок дерева. Первое же движение было неуверенным. Стамеска скользнула не туда, линия ушла в сторону. Я поправила, провела снова — снова криво. Пальцы не слушались, дерево не поддавалось. Я чувствовала себя неуклюжей. Рамазан молча наблюдал. "Не дави, — сказал он наконец. — Дерево само подскажет, куда ему идти. Твоя рука — только проводник". Я выдохнула, расслабила руку и попробовала снова. Линия стала чуть ровнее.
Мы работали вместе. Рамазан показывал движение, я повторяла. Он брал мою руку, направлял, объяснял угол наклона. Стружка летела, скапливалась на полу. Постепенно из куска дерева начал проступать цветок — сначала контур, потом лепестки, потом прожилки. Мои руки устали, пальцы болели, но я не могла остановиться. Было в этом что-то медитативное, древнее. Как будто я не просто резала дерево, а разговаривала с ним.
Через два часа цветок был готов. Он получился кривым, асимметричным, с неровными лепестками. Но это был мой цветок, вырезанный моими руками. Рамазан взял его, повертел, улыбнулся. "İyi, iyi. Ruhu var" (Хорошо, хорошо. Душа есть). Он завернул цветок в газету и протянул мне. "Это тебе. Будешь смотреть и вспоминать Кастамону". Я обняла его, поблагодарила. Уходя, я слышала, как он снова стучит стамеской — наверное, начал новую работу. Я уносила с собой этот кусочек дерева, усталые руки и чувство, что прикоснулась к чему-то настоящему. К ремеслу, которое передаётся из поколения в поколение. К душе, которая остаётся в дереве.
Если вам интересны настоящие, непарадные истории из жизни Турции — заходите в мой канал: Нейрошед.
А для размышления о простых радостях жизни — welcome в мой садовый дневник: Садовый Туризм.
Природа — лучший художник. Но теперь и мы можем творить как она! С помощью нейросетей я превращаю обычные фото в цифровые шедевры. Все инструменты и техники — в моем канале «Мир нейроискусства».