Пятно на потолке было похоже на Байкал. Я стояла посреди комнаты, задрав голову, и смотрела, как оно растёт. Вода шла по швам между плитами, собиралась в пузырь на побелке и медленно капала на палас.
Третий раз за два месяца.
Я подставила таз. Тот самый, зелёный, эмалированный, в котором раньше варенье варила. Теперь он стоял в углу на постоянной основе. Как предмет интерьера.
Поднялась на пятый этаж. Позвонила. Открыл Кирилл – тридцать с чем-то, шлёпанцы на босу ногу, во рту – кусок колбасы. Из квартиры несло варёной картошкой и чем-то кислым.
– У вас опять течёт, – сказала я.
Он жевал. Смотрел на меня сверху вниз – я ему по плечо едва доставала.
– Где течёт?
– У меня. С потолка. Из вашей квартиры.
Он повернулся, крикнул вглубь:
– Жан! У нас где-то течёт?
Из кухни отозвался женский голос:
– Ничего не течёт!
Кирилл повернулся ко мне и пожал плечами.
– Слышали? Не течёт.
И закрыл дверь.
Я спустилась к себе. Пятно на потолке стало больше. Уже не Байкал – Каспийское море. Капало ровно, раз в три секунды. Таз наполнялся.
Я достала тетрадку. Обычную, в клетку, сорок восемь листов. На обложке написано: «Журнал». И ниже – «заливы сверху».
Открыла новую страницу. Написала дату. Время. Описание: «Протечка в большой комнате, пятно на потолке примерно 40 на 60 сантиметров, капель активная». Сфотографировала на телефон – пятно, таз, часы на стене, чтобы было видно время.
Сорок лет я работала бухгалтером на заводе. Сорок лет заполняла ведомости, акты, справки. Привычка фиксировать всё на бумаге осталась.
Это был третий залив. Первый случился в феврале, когда Мокеевы – Кирилл и Жанна – заселились полгода назад. Лопнул шланг стиральной машины, вода прошла через перекрытие и залила мне весь коридор. Я тогда поднялась к ним, они извинились. Жанна даже сказала: «Простите, мы починим». Ничего не починили.
Второй залив – в апреле. Забыли закрыть кран в ванной. Мне промочило угол в спальне. Обои вздулись, отошли от стены.
И вот третий. Июнь. Большая комната. Побелка пузырями, палас мокрый.
Я позвонила в управляющую компанию. Приехал сантехник, составил акт. Я расписалась. Мокеевы расписываться отказались.
– Не наша вина, – сказал Кирилл сантехнику. – У нас сухо.
Сантехник посмотрел на него, посмотрел на меня, пожал плечами и ушёл. Акт остался у меня.
Первый акт из шести.
К октябрю залило четвёртый раз. Теперь – кухню. Вода пошла по стене за холодильником, и я два дня не могла понять, откуда тянет сыростью. Потом увидела плесень. Чёрные точки на стене, за нижним шкафчиком.
Я вызвала мастера. Он сказал: «Надо всё снимать, сушить, обрабатывать». Восемь тысяч за работу, четыре за материалы. Двенадцать тысяч из пенсии, которая тридцать одна тысяча.
Поднялась к Мокеевым. Позвонила. Открыла Жанна. Ногти красные, длинные. Запах духов такой, что я чихнула.
– Чего вам? – спросила она.
– У меня плесень на кухне из-за вашей протечки. Мне нужно двенадцать тысяч на ремонт.
Жанна засмеялась. Не зло – весело. Как будто я рассказала анекдот.
– Двенадцать тысяч? С чего это мы вам должны?
– С того, что вода идёт из вашей квартиры.
– Докажите.
Я показала ей акт из управляющей компании. Она даже не посмотрела.
– Бумажки ваши меня не касаются. Судитесь, если хотите.
И закрыла дверь.
Я стояла на площадке. Очки на цепочке покачивались. Внутри было тихо и холодно. Не обида – что-то другое. Понимание, наверное. Что по-хорошему с этими людьми не получится.
Зинаида, соседка снизу, подо мной, встретила меня на лестнице.
– Опять заливают? – спросила она.
– Опять.
– Тамар, ты к участковому ходила?
– Ходила. Он сказал – это гражданско-правовой спор, идите в суд.
– А в суд?
– А в суд – это адвокат, экспертиза, полгода минимум. И деньги, которых у меня нет.
Зинаида покачала головой.
– Вот сволочи.
Я не стала спорить.
Вечером сидела на кухне, смотрела на обработанную стену. Пахло антигрибковым средством – резко, химически. За три месяца я потратила на последствия заливов уже сорок семь тысяч рублей. А пенсия – тридцать одна.
Потолок в большой комнате я решила переделать. Наняла мастера – Виталия, его мне Зинаида посоветовала. Он побелил, зашпаклевал, покрасил. Сорок пять тысяч рублей. Я отдала последние накопления – откладывала на новый холодильник, старый уже гудел как трактор.
Потолок стал белый, ровный, красивый. Я стояла и смотрела на него с таким чувством, будто в музей сходила.
Через девять дней Мокеевы залили снова.
В тот же угол. В ту же комнату. Вода пошла по свежей побелке, оставляя жёлтые разводы. Краска вздулась пузырями. Шпаклёвка поплыла.
Сорок пять тысяч. Девять дней.
Я поднялась наверх. Позвонила. Кирилл открыл, жевал что-то. Как всегда.
– Опять залили, – сказала я. – Девять дней назад я сделала ремонт потолка. Сорок пять тысяч рублей.
Он облокотился на дверной косяк.
– Ну и чего ты от меня хочешь?
– Оплатить ремонт.
Он усмехнулся.
– Бабуль, ну какие сорок пять тысяч? Судись, если хочешь. Адвокат тебе обойдётся дороже.
Бабуль. Мне шестьдесят семь лет, я отработала сорок лет, вырастила двоих детей, и этот человек в шлёпанцах на босу ногу называет меня «бабуль».
– Мне не нужен адвокат, – сказала я. – Мне нужно, чтобы вы починили трубы.
– Наши трубы в порядке.
– У меня шесть актов, которые говорят обратное.
Он снова усмехнулся.
– Судись, бабка. – И закрыл дверь.
Я стояла на площадке. Слышала, как за дверью Жанна спросила: «Кто там?» Он ответил: «Да соседка опять, ерунда». И засмеялся. Она тоже засмеялась.
Они смеялись. А у меня сорок пять тысяч рублей стекали по стене жёлтыми разводами.
Я спустилась к себе. Подставила таз. Открыла тетрадку. Записала: залив номер пять, дата, время, повреждения. Сфотографировала.
Потом закрыла тетрадку, села на табуретку и сложила руки на животе. Так я всегда делала, когда думала. Сорок лет в бухгалтерии – привычка.
Судиться. Все говорят – судись. Участковый говорит. Зинаида говорит. Мокеевы говорят. Как будто суд – это волшебная палочка. А на самом деле суд – это экспертиза за двадцать тысяч, адвокат за тридцать, полгода хождений, и в конце – исполнительный лист, по которому Мокеевы будут платить по две тысячи в месяц до конца света.
Нет. Судиться я не буду.
Но и терпеть я больше не собиралась.
Через неделю после пятого залива я стояла у подъезда и ждала такси – ехала в поликлинику. Кирилл вышел из подъезда, разговаривая по телефону. Он меня не заметил. Или заметил, но ему было всё равно.
– Да, Серёг, платёж в этом месяце двадцать восемь, – говорил он. – Ипотека, да. Ещё семнадцать лет. Зато квартира своя, не съёмная.
Ипотека. Семнадцать лет. Я это запомнила. Не специально – просто бухгалтерская привычка. Цифры сами ложатся в голову.
Через две недели случился шестой залив. Я вызвала управляющую компанию, получила шестой акт. Потратила ещё восемь тысяч на просушку стены.
А потом я увидела чужих людей с чемоданами.
Молодая пара – парень и девушка, лет по двадцать пять. Поднимались на пятый этаж с двумя большими чемоданами. Я столкнулась с ними на лестнице.
– Вы к Мокеевым? – спросила я.
– Мы снимаем у них квартиру, – ответил парень.
– Снимаете?
– Да, на три месяца. Они на дачу уехали.
Я кивнула и пошла к себе.
Мокеевы сдали квартиру. Ту самую квартиру, из которой три года текло. Сдали и уехали.
Арендаторы оказались тихими. Первый месяц протечек не было. Я даже порадовалась. А потом, в августе, залило снова. Седьмой раз. Арендаторы забыли выключить воду в ванной – ушли на весь день, вода перелилась через край.
Я позвонила Кириллу. Он долго не брал трубку. Потом ответил.
– Это не ко мне. Разбирайтесь с жильцами.
– Это ваша квартира, – сказала я. – Вы несёте ответственность.
– Бабуль, я на даче. Не звони мне больше.
И повесил трубку.
Восьмой залив – в сентябре. Девятый – в ноябре. Десятый – в январе. Арендаторы менялись. Сначала молодая пара, потом какой-то мужчина с собакой, потом двое студентов.
Каждый раз – новые люди, новые проблемы. Трубы в квартире Мокеевых были старые, краны текли, шланги не менялись. И каждый раз вода шла ко мне.
К февралю я потратила на последствия заливов сто восемьдесят тысяч рублей. За три года. Из пенсии в тридцать одну тысячу. Это почти полгода моей жизни в денежном выражении.
Одиннадцать заливов. Шесть актов. Ни одного результата.
Зинаида пришла ко мне вечером. Принесла пирог с яблоками.
– Тамар, – сказала она. – Ты так это оставишь?
– Нет, – ответила я. – Не оставлю.
– В суд пойдёшь?
Я покачала головой.
– Не в суд.
– А куда?
Я сняла очки с цепочки, протёрла их полой кофты. Надела обратно.
– Зин, я сорок лет цифры считала. Балансы сводила. Если где-то не сходится – значит, кто-то ворует. Нужно просто найти, где не сходится.
Она посмотрела на меня с интересом.
– И где не сходится?
– Везде.
Неделю я работала. Как раньше, в бухгалтерии – методично, аккуратно, с карандашом и тетрадкой.
Первое. Мокеевы сдавали квартиру. Три года, разные жильцы, постоянно. Я записала все периоды, когда видела чужих людей. Спросила у Зинаиды – она подтвердила. Спросила у соседей с пятого этажа, через стенку от Мокеевых – те тоже видели.
Сдавали без договора. Без регистрации жильцов. Без уплаты налогов. Я это знала наверняка, потому что арендаторы сами говорили – «мы просто снимаем, без бумаг».
Второе. Квартира в ипотеке. Кирилл сам сказал по телефону – двадцать восемь тысяч в месяц, семнадцать лет. А в большинстве ипотечных договоров есть пункт: квартиру нельзя сдавать без согласия банка. Я позвонила в банк, спросила в общих чертах – да, такой пункт обычно есть, и нарушение может стать основанием для досрочного погашения.
Третье. Управляющая компания. Я зашла в УК, попросила данные по квартире Мокеевых. У них не стояли счётчики на воду. Платили по нормативу – на двоих. А жило там постоянно трое-четверо. Это значит – недоплата за коммунальные услуги. Которую УК может пересчитать.
Я сидела за кухонным столом и раскладывала всё по пунктам. Тетрадка с журналом заливов – одиннадцать записей с фотографиями. Шесть актов от управляющей компании. Записи о смене жильцов. Информация об ипотеке. Данные по счётчикам.
Потом взяла чистый лист и написала три письма.
Первое – в налоговую инспекцию. О том, что по такому-то адресу квартира сдаётся в аренду без уплаты налога на доход физических лиц. С указанием периодов и свидетелей.
Второе – в управляющую компанию. О том, что в квартире проживают незарегистрированные лица, счётчики не установлены, и необходим перерасчёт оплаты за воду.
Третье – в банк, выдавший ипотеку. О том, что квартира, находящаяся в залоге, сдаётся третьим лицам без уведомления банка, что является нарушением условий кредитного договора.
Все три письма – заказными, с уведомлением о вручении. Как нас учили на заводе: если документ не зарегистрирован – его не существует.
Зинаида зашла вечером. Увидела конверты на столе.
– Отправила?
– Завтра отправлю.
– Тамар, а не круто ли?
Я посмотрела на неё. Потом на потолок – жёлтое пятно в углу, оставшееся после одиннадцатого залива. Восемнадцать квадратных метров потолка, который я перекрашивала четыре раза за три года.
– Сто восемьдесят тысяч, Зин. Из моей пенсии. Три года я к ним ходила, просила, звонила. «Судись, бабка». Вот я и разобралась. Без суда.
Зинаида помолчала.
– А если они поймут, что это ты написала?
– Поймут. И что? Я ничего не выдумала. Всё – правда. Каждая цифра.
Утром я надела пальто, взяла три конверта и пошла на почту. Очередь была небольшая – две женщины передо мной. Я отправила все три письма. Заказные. С уведомлением. Квитанции спрятала в тетрадку, рядом с актами.
На обратном пути купила булку и кефир. Пришла домой, поставила чайник. Потолок был в пятнах – жёлтых, коричневых, серых. Как карта неведомых земель. Три года протечек, записанных в тетрадку.
Я выпила чай, съела булку с маслом и легла спать. Спалось хорошо.
Прошло два месяца. Мокеевым пришёл штраф из налоговой – за неуплату НДФЛ с дохода от аренды. Сколько именно – не знаю, но Жанна кричала на весь подъезд в телефон что-то про «сто двадцать тысяч, ты с ума сошла».
Управляющая компания сделала перерасчёт за воду. Пришло доначисление. Мокеевы ходили в УК, скандалили, но бумаги – это бумаги. Счётчиков нет, людей в квартире жило больше, чем зарегистрировано. Перерасчёт законный.
Из банка, говорят, тоже звонили. Что именно сказали – не знаю. Но арендаторов в квартире больше нет. Мокеевы вернулись с дачи и живут сами.
Кирилл столкнулся со мной в подъезде на прошлой неделе. Я несла сумку из магазина. Он посмотрел на меня – долго, тяжело. Рот открыл, будто хотел что-то сказать. Но не сказал. Прошёл мимо.
Жанна отводит глаза, когда мы встречаемся на лестнице. Не здоровается. Но и не заливает.
За два месяца – ни одной протечки. Впервые за три года таз стоит в кладовке, а не посреди комнаты.
Зинаида говорит – правильно сделала. Участковый Палыч, когда узнал, хмыкнул и сказал: «Ну, Тамара Ивановна, вы даёте». Не одобрил, не осудил. Хмыкнул.
А я иногда думаю. Может, надо было просто в суд. По-честному, через адвоката, через экспертизу. Без этих писем. Может, я и правда перегнула – людям теперь штраф, перерасчёт, проблемы с банком.
А потом вспоминаю. Одиннадцать заливов. Сто восемьдесят тысяч. «Судись, бабка».
И перестаю думать.
Перегнула я? Или три года заливов и «судись, бабка» – это они сами всё себе устроили?