Нина взяла его планшет за рецептом.
Кирилл уехал в понедельник. Командировка, до пятницы. Она готовила что-то несложное, рецепт был в интернете, и планшет лежал на кухне ближе чем телефон. Она взяла его, открыла, провела пальцем по экрану.
Список приложений. Она искала браузер, взгляд скользил по иконкам. Между картами и фотографиями была одна которую она не помнила. Серая, квадратная. Написано: «Дневник».
Нажала. Не думая. Просто рефлекс.
Открылся список. Записи в столбик, дата и первые несколько слов каждой. Нина посмотрела на самую нижнюю строчку.
14 марта 2003 года.
Она замерла.
Потом начала листать вверх. Март, апрель, май, июнь. Записи шли каждый день. Без пропусков. Она листала быстрее. Год за годом. Каждый месяц, каждый день. Она добралась до декабря две тысячи восьмого и остановилась. Посмотрела на экран. Каждый день.
Она листала дальше. До декабря две тысячи пятнадцатого. Каждый день.
До прошлого года. Каждый день.
Она посчитала в уме. Двадцать три года по триста шестьдесят пять дней. Восемь тысяч четыреста с лишним записей.
Нина сидела на кухне. Плита работала. Что-то начало пригорать.
Она закрыла приложение. Встала. Убрала с огня.
*
Записи она не читала. Ни одной строчки. Только листала список, видела даты и обрывки первых слов. Некоторые записи были короткими — одно-два предложения, больше не прокручивалось. Некоторые длинными, очень длинными, прокрутка уходила далеко вниз.
Она заметила: некоторые даты выделялись объёмом. Октябрь две тысячи восемнадцатого. Она знала что это за октябрь. Отец Кирилла умер двадцать третьего числа. Она посмотрела на запись за то число: длинная. Очень длинная.
Апрель две тысячи двадцатого. Её болезнь. Три месяца они не знали. Потом обошлось. Записи за тот апрель были длинными почти каждый день.
Май две тысячи шестого. Родилась Катя, их дочь. Длинная.
Нина закрыла приложение и больше не открывала.
Рецепт нашла в телефоне.
*
Они познакомились в феврале. Двадцать второго, в гостях у общих знакомых. Нина помнила тот вечер не очень хорошо. Помнила что было шумно, что Кирилл стоял у окна и говорил с кем-то, что их познакомили мимоходом. Она тогда не думала что это важно.
Потом он позвонил. Через два дня, перед её днём рождения. Спросил можно ли зайти. Зашёл с тортом. Она подумала: слишком быстро. Серьёзно как-то.
Они начали встречаться.
14 марта. Через три недели после того как познакомились он сел и написал первую запись.
Нина думала об этом пока резала лук. Что было 14 марта 2003 года? Она пыталась вспомнить. Они тогда только начали видеться. Встречались два-три раза в неделю, гуляли, ходили куда-то. Середина марта — ещё холодно, но уже не зима. Что-то конкретное за тем числом она не помнила.
А он помнил. Написал.
Почему именно тогда он начал? Что случилось в тот день? Что он написал про ту весну, про неё, про то как они только начинались?
Она не знала. И не открыла.
*
Нина думала: почему она не знала.
Двадцать три года. Они живут вместе двадцать один. До этого два года встречались, потом поженились. Она думала что знает его хорошо. Не в смысле что знает всё, просто: знает главное.
Знает каким он бывает усталым. Тихий, немного сутулый сильнее обычного, ест медленнее. Знает как злится: не говорит, убирает что-то с места на место, переставляет тарелки без причины. Знает как смеётся. Знает его голос по телефону — другой чем дома, чуть официальный, короткий.
Знает что он не любит рыбу. Что боится стоматологов сильнее чем показывает. Что когда читает что-то интересное — двигает губами очень чуть-чуть, так, что почти не видно. Она замечала это двадцать лет.
Двадцать лет замечала что он двигает губами когда читает.
Но дневник. Ни разу. Ни слова.
*
Кирилл работает в тишине. Утром встаёт, варит кофе, садится за ноутбук. Она работает из дома в другой комнате, слышит его через стену: клавиши, иногда голос в трубке, иногда тишина. Звуки привычные. Двадцать лет одни и те же.
Она стала думать когда он пишет.
Утром до кофе? Нет, он не такой — встаёт и сразу к кофе, она не видела чтобы он садился за что-то до первой кружки. Вечером? Они обычно вместе: телевизор, разговоры, книга. Она не видела чтобы он брал телефон и писал что-то долго и сосредоточенно.
А может она не смотрела.
Может она смотрела но не видела. Думала: в телефоне, читает новости. А он писал. Каждый день. Рядом с ней, на диване, в нескольких сантиметрах.
Или рано утром. Она встаёт позже него. Пока она спит, он сидит на кухне один.
Может тогда.
Она не знала.
*
Кирилл вернулся в пятницу. С чемоданом, усталый.
Нина поставила чайник. Он снял куртку, обнял её в коридоре. Прошёл в кухню, сел. Она принесла чай, его кружку, с якорем на боку, подарок от сына.
Они поговорили про командировку. Про то что звонила Катя, хочет приехать на следующей неделе. Про сантехника которого надо вызвать. Про то что холодильник начал шуметь по ночам.
Нина слушала его и думала: он пишет каждый день. Что он написал сегодня? В командировке, в гостиничном номере, перед сном. Лёг, взял телефон. Что написал?
Про командировку? Про встречи которые прошли нормально, он сказал? Про то что устал с дороги? Про неё?
«Ты не слушаешь», — сказал он.
«Слушаю.»
«Про холодильник я уже второй раз.»
«Я слышала. Надо вызвать мастера.»
Он посмотрел на неё. Немного внимательно.
«Всё нормально?»
«Да», — сказала она.
*
В субботу он готовил завтрак. Яичница, тосты, апельсиновый сок. Нина сидела за столом, держала кружку двумя руками и смотрела на него.
Большой, немного сутулый, в старой домашней футболке. Его руки. На правой руке шрам на большом пальце. Он порезался лет десять назад, открывал консервы, до скорой не дошло. Нина видела этот шрам каждый день.
Что он пишет?
Она думала: восемь тысяч четыреста записей. За каждой из них — день их жизни. Какой-то день который она тоже прожила, рядом с ним, в той же квартире. Он отложил телефон или ноутбук или что у него там, и написал про этот день. А потом ещё раз. И ещё.
Про отца. Кирилл не плакал на похоронах. Плакал потом, дома, ночью, один раз. Она слышала через стену. Не вошла — не знала нужно ли. Так и лежала. Что он написал в ту ночь?
Про апрель две тысячи двадцатого. Три месяца анализы, ожидание, слова которые врач говорил осторожно. Нина тогда почти не спала. Кирилл не говорил ей что боится. Но она видела. Он готовил, убирал, ездил с ней на каждый приём, держал за руку в кабинете. Что он писал в те апрельские вечера?
Про Катю. Когда та вышла замуж в двадцать два. Они оба думали что рано, молча, ни слова друг другу не сказали про это, просто смотрели как дочь счастлива и держали своё при себе. Что написал?
Может ничего такого. Может там: встал, съел яичницу, позвонил клиент, пробки.
Она не знала.
«Ты сегодня молчаливая», — сказал Кирилл.
«Думаю про что-то.»
«Про что?»
Она посмотрела на него. Потом на тарелку.
«Ни про что особенное.»
*
Вечером она взяла планшет. Просто взяла, он лежал на столе. Посмотрела на список приложений. Серая иконка. «Дневник».
Рука была рядом с ней. Она не нажала.
Положила планшет обратно.
*
Ночью она не спала долго.
Кирилл лежал рядом. Дыхание ровное, глубокое. Он засыпал быстро — это раздражало её первые годы, потом перестало.
Она думала: прочитать или нет.
Он не прятал. Приложение в общем списке, без пароля. Она могла открыть случайно раньше. Может он и не думал об этом — просто ведёт и ведёт, никакой тайны.
Но не говорил. Двадцать три года. Ни разу.
Есть разница между «ты можешь зайти» и «дверь не заперта». Она лежала и думала об этой разнице.
Думала ещё: она сама никогда не вела дневника. Никогда. В юности были попытки, две тетрадки куда-то делись. Ей не нужно было записывать. Она проживала — и отпускала. День заканчивался, и она его отпускала.
Он — записывал.
Двадцать три года. Каждый день. Восемь тысяч раз он не отпускал день просто так. Садился и что-то оставлял от него.
Это тоже что-то говорит. О нём. О том каким он устроен изнутри. Она думала: может она не знает этого человека так хорошо как думала. Не в плохом смысле. Просто: не знает целиком.
Может никто не знает другого целиком. Двадцать лет, тридцать. Всё равно остаётся что-то своё.
Заснула поздно. Кирилл спал.
*
Утром в воскресенье она вышла на кухню. Он сидел с кофе, смотрел в телефон.
«Я видела у тебя на планшете дневник», — сказала она.
Он поднял голову.
«Случайно открыла. Рецепт искала.»
«А», — сказал он. Не удивился. Не отложил телефон.
«Ты его давно ведёшь?»
«С марта две тысячи третьего.»
Нина налила воды. Стояла у плиты, не садилась.
«Ты его читала?» — спросил он.
«Нет.»
Пауза. Он отложил телефон.
«Почему?»
Она подумала. Потому что это его. Потому что если прочитаешь — уже нельзя не знать, а она не была уверена хочет ли. Потому что боялась найти там что-то большое. Или не найти — и тогда будет другое что-то, хуже.
«Просто не стала», — сказала она.
Он кивнул. Помолчал немного. Снова взял телефон.
Через минуту, не отрываясь от экрана:
«Ты можешь. Если захочешь.»
«Нет», — сказала она.
Они не говорили об этом больше. Он допил кофе, встал, ушёл за стол. Нина сидела на кухне одна.
*
Она думала об этом несколько дней. Не всё время, просто иногда. Смотрела на него за ужином и думала: он пишет. Сегодня или вчера. Написал про что-то.
Она взяла планшет ещё раз — один раз, через неделю. Посмотрела на иконку. Не открыла.
Поставила планшет на место.
*
Однажды вечером она вышла на кухню за водой.
Кирилл сидел за столом в темноте. Только экран телефона светился. Он не слышал её. Смотрел в экран и что-то набирал. Медленно, останавливался, думал. Набирал ещё.
Нина взяла воду и тихо ушла.
Она видела.
Вечером, в темноте, один на кухне. Вот когда.
Она легла. Кирилл пришёл через двадцать минут. Лёг рядом. Через несколько минут уже спал.
Нина лежала и смотрела в потолок.
Двадцать три года рядом с этим человеком. Она думала что знает его.
Знает. Просто не весь.
Может так у всех. Может не у всех. Восемь тысяч четыреста записей в сером приложении на его планшете. Она не будет читать.
Ей хватает знать что это есть.
Она нашла его дневник и не прочитала ни строчки. Если вам понятно почему — поставьте реакцию. Подпишитесь: здесь о том что люди держат в себе годами и что от этого не становится меньше.