— Как... как не стало? — прошептала она, сползая по стенке кровати на пол. — Папа, что ты говоришь? Какое сердце? Она же вчера звонила мне... Она же звонила...
***
Катя всегда считала себя птицей высокого полета. Родной, тихий и утопающий в зелени провинциальный городок всегда казался ей слишком тесным, слишком предсказуемым. Там все друг друга знали, жили по одному и тому же размеренному сценарию, а вечерами собирались на лавочках или перед телевизором. Катя же мечтала о динамике, о ярких огнях большого города, о карьере и независимости.
Сразу после окончания университета она собрала чемоданы и упорхнула в столицу. Нашла неплохую работу в маркетинговом агентстве, сняла с подругой небольшую, но стильную квартиру недалеко от центра и с головой окунулась в ту жизнь, о которой всегда грезила. Дни летели с невероятной скоростью: презентации, встречи с клиентами, дедлайны, а по выходным — выставки, модные бары, шумные компании и бесконечные тусовки.
Родители, Геннадий Владимирович и Ольга Ивановна, остались в родном городе. Они очень гордились дочерью, радовались ее успехам, но в глубине души тосковали. Ольга Ивановна, женщина мягкая, домашняя, проработавшая всю жизнь бухгалтером в местной строительной фирме, звонила дочери почти каждый день. Ей было интересно всё: что Катюша ела на завтрак, тепло ли оделась, не обижает ли начальник.
Катю эти звонки поначалу умиляли, но со временем начали раздражать. Ритм мегаполиса диктовал свои правила, и тратить по двадцать минут на обсуждение цен на картошку на местном рынке или рецепта нового пирога казалось ей непозволительной роскошью.
В последнее время звонки от мамы стали реже, зато чаще начал звонить отец. Геннадий Владимирович, человек строгий и немногословный, обычно говорил коротко и по делу. Но в последние пару месяцев его голос звучал тревожно.
— Кать, ты бы приехала на выходные, — вздыхал он в трубку. — Мать приболела что-то. Слабость у нее постоянная, бледная ходит. Врачи толком ничего сказать не могут, анализы назначают. Она скучает по тебе очень, плачет тайком. Ей бы твоя поддержка сейчас не помешала.
— Пап, ну куда я приеду? У меня запуск нового проекта, я сплю по четыре часа! — отмахивалась Катя, прижимая телефон плечом к уху и параллельно допечатывая отчет. — Осенняя хандра у мамы, давление, наверное, скачет. Пусть витамины попьет. Как только сдам проект — сразу примчусь, обещаю! Куплю ей огромный букет ее любимых хризантем!
Она искренне верила в свои слова. Верила, что впереди еще уйма времени. Что родители — это такая незыблемая константа, которая будет ждать ее всегда.
Была поздняя пятница. Проект был успешно сдан, и Катя с чувством выполненного долга отправилась в гости к своей школьной подруге Алине, которая недавно переехала в новую просторную квартиру. Повод был отличный — новоселье.
В квартире Алины яблоку негде было упасть. Собралась большая компания: коллеги, друзья, знакомые знакомых. Играла громкая, ритмичная музыка, в воздухе витал аромат дорогих духов, запеченного мяса и сладких коктейлей. Все веселились, выпивали, громко смеялись, обсуждая последние сплетни, планы на отпуск и новые фильмы. Катя была в центре внимания. Она надела свое лучшее красное платье, сделала красивую укладку и чувствовала себя абсолютно счастливой, свободной и успешной молодой женщиной.
Она стояла у панорамного окна с бокалом искристого напитка и увлеченно рассказывала какому-то симпатичному молодому человеку смешную историю с работы, когда в ее сумочке, лежавшей на подоконнике, завибрировал телефон.
Катя нехотя прервала рассказ, извинилась и достала смартфон. На светящемся экране высветилось родное, ласковое слово: «Мамуля».
Девушка на секунду замерла, глядя на экран. Вокруг гремели басы современной песни, кто-то громко хохотал на кухне, звонко чокались бокалы.
«Ну вот, опять, — пронеслось в голове у Кати. — Сейчас начнет спрашивать, где я, с кем я, почему так шумно. Начнет переживать, что я поздно вернусь домой. А если папа прав и ей нездоровится, то начнет жаловаться на самочувствие, и весь мой праздничный настрой улетучится в одно мгновение».
Катя посмотрела на веселую компанию, потом снова на экран, который продолжал настойчиво светиться, призывая ответить.
— Эй, Катюха, ты чего зависла? Иди к нам, мы тут в фанты играть собираемся! — крикнула ей с дивана Алина, размахивая руками.
— Иду! — крикнула в ответ Катя.
Она приняла решение. Всего лишь одно движение пальцем. Она нажала на боковую кнопку уменьшения громкости, сбросив звук звонка, и бросила телефон обратно в недра сумочки.
«Ничего страшного не случится, — успокоила она свою внезапно проснувшуюся совесть. — Я имею право на отдых. Завтра высплюсь, встану пораньше, налью кофе и сама ей перезвоню. Поговорим спокойно, без этой суеты на фоне. Друзья сейчас важнее, нельзя же отрываться от коллектива из-за пустяков».
Она вернулась в центр комнаты, подхватила ритм веселья и до самого утра даже не вспоминала о пропущенном звонке. Вечер прошел великолепно.
Субботнее утро началось ближе к полудню. Катя проснулась в своей квартире с легкой головной болью и приятным послевкусием вчерашнего праздника. Она сладко потянулась в постели, щурясь от яркого солнца, пробивающегося сквозь шторы, и потянулась за телефоном, который лежал на тумбочке.
Едва она коснулась экрана, как сердце пропустило удар. На дисплее висело двенадцать пропущенных вызовов. Все — от отца.
Холодок пробежал по спине. Геннадий Владимирович никогда не звонил так часто. Никогда.
Дрожащими пальцами Катя нажала на кнопку вызова. Гудки казались бесконечными, тягучими, как патока. Наконец, на том конце провода сняли трубку.
— Алло? Пап? — голос Кати дрогнул, выдавая внезапную, необъяснимую панику. — Пап, извини, я вчера телефон не слышала, гуляли у Алины... Что-то случилось?
На другом конце повисла тяжелая, гнетущая тишина. Было слышно лишь прерывистое, хриплое дыхание. А затем раздался голос. Но это был не тот уверенный и строгий баритон, к которому Катя привыкла с детства. Это был голос старика, сломленного, потерявшего всякую опору.
— Ольги Ивановны больше нет, Катя, — произнес он бесцветным, стеклянным тоном. — Мамы не стало. Ночью. Сердце не выдержало.
Слова ударили по Кате тяжелым, чугунным молотом. Воздух мгновенно покинул легкие, комната закружилась перед глазами, сливаясь в серое пятно.
— Как... как не стало? — прошептала она, сползая по стенке кровати на пол. — Папа, что ты говоришь? Какое сердце? Она же вчера звонила мне... Она же звонила...
— Звонила, — эхом отозвался отец, и в этом единственном слове было столько боли и скрытого упрека, что Кате захотелось кричать. — Ей вечером совсем плохо стало. Скорую ждали долго. Она всё телефон в руках сжимала, говорила: «Сейчас Катюшин голос услышу, и полегчает». Но ты не взяла трубку. А потом... потом она закрыла глаза и больше не открыла. Приезжай.
Гудки отбоя прозвучали как приговор.
Катя сидела на полу своей модной квартиры, сжимая в руках дорогой смартфон, и не могла поверить в происходящее. Тот звонок. Тот самый звонок, который она сбросила ради глупой игры в фанты и бокала вина. Это был последний шанс услышать ее голос. Последний шанс сказать: «Мамочка, я люблю тебя». И она, Катя, своими собственными руками перечеркнула этот шанс, выбрав мимолетное веселье.
Слезы хлынули из глаз неудержимым потоком. Она выла в голос, раскачиваясь из стороны в сторону, кусая губы до крови, но эта физическая боль не могла заглушить ту разрывающую агонию, которая поселилась в груди.
Дорога в родной город прошла как в густом, липком тумане. Катя не помнила, как кидала вещи в сумку, как покупала билет на ближайший поезд, как смотрела в окно на проносящиеся мимо осенние пейзажи. В ушах постоянно звучал мамин голос, всплывали картинки из детства: теплые мамины руки, запах ее фирменных булочек с корицей, ее добрая улыбка. И осознание того, что всего этого больше никогда не будет, накрывало с головой, не давая дышать.
Когда такси остановилось у знакомого подъезда старой панельной пятиэтажки, Катя долго не могла заставить себя выйти из машины. Ей было страшно. Страшно переступить порог дома, в котором больше нет хозяйки. Страшно посмотреть в глаза отцу.
Дверь квартиры была приоткрыта. В прихожей пахло корвалолом, валерьянкой и чем-то неуловимо тяжелым — запахом беды.
Катя тихо вошла. В гостиной, на диване, сидел Геннадий Владимирович. Он смотрел в одну точку на стене. За одни сутки он постарел лет на десять: плечи ссутулились, лицо осунулось, обросло седой щетиной, а в глазах поселилась абсолютная, беспросветная пустота.
— Папочка... — всхлипнула Катя, бросившись к нему и упав на колени перед диваном. Она хотела обнять его, уткнуться лицом в его колени, просить прощения.
Но отец медленно, почти механически отстранился. Он не оттолкнул ее грубо, нет. Он просто убрал руки и отвернулся к окну.
— Не надо, Катерина, — тихо, но твердо сказал он. — Иди на кухню, там бабушка. Помоги ей.
В его тоне не было гнева. В нем было нечто гораздо более страшное — полное равнодушие и разочарование. Он не кричал, не обвинял ее вслух, но этот ледяной холод между ними говорил громче любых слов. Он знал, что она могла ответить на тот звонок. Он предупреждал ее о болезни матери. Он видел, как его жена ждала этого разговора в свои последние минуты. И он не мог простить дочь. По крайней мере, сейчас.
Катя поднялась с колен, чувствуя себя так, словно ее окатили ледяной водой, и на ватных ногах побрела на кухню.
Там, у стола, сидела старенькая Нина Васильевна — мама Ольги Ивановны. Увидев внучку, она тихо заплакала, поднялась навстречу и крепко прижала Катю к своей груди.
— Катюшенька, девочка моя горькая... — причитала бабушка, гладя девушку по вздрагивающей спине своими сухими, морщинистыми руками. — Как же так, кровиночка ты наша... Как же мы теперь без нашей Оленьки...
Только в объятиях бабушки Катя смогла дать волю настоящим слезам. Бабушка не судила, не упрекала. Она понимала, что Катя сейчас казнит себя гораздо сильнее, чем кто-либо другой.
Все дни подготовки к прощанию прошли в гнетущем молчании. Отец и дочь существовали в одном пространстве, но между ними выросла невидимая, непробиваемая стена. Геннадий Владимирович занимался документами, организацией, общался с родственниками, но с Катей заговаривал только в случае крайней необходимости, бросая короткие, сухие фразы: «Подай паспорт», «Принеси воду», «Оденься теплее».
Катя выполняла всё беспрекословно. Она ходила по квартире, натыкаясь на мамины вещи: недовязанный шарф на кресле, открытую книгу рецептов на столе, ее любимую чашку в горошек. Каждый предмет кричал о том, что жизнь оборвалась слишком внезапно.
День прощания выдался хмурым. Небо затянуло тяжелыми, свинцовыми тучами, моросил мелкий, холодный дождь, словно сама природа оплакивала уход светлого человека.
Проститься с Ольгой Ивановной пришло очень много людей: соседи, дальние родственники и почти в полном составе коллектив той самой фирмы, где она трудилась главным бухгалтером больше двадцати лет. Люди подходили к Геннадию Владимировичу, жали руку, говорили теплые слова о том, какой доброй, отзывчивой и честной женщиной была его супруга.
Катя стояла в стороне, в черном платке, и слушала эти слова. Она вдруг с ужасающей ясностью поняла, что совершенно не знала свою мать в последние годы. Она была так зациклена на своей столичной жизни, на своих успехах и развлечениях, что даже не интересовалась тем, чем жила Ольга Ивановна. Катя думала, что мамины звонки — это просто проявление гиперопеки, а на самом деле это была искренняя, безграничная материнская любовь, пытающаяся пробиться сквозь броню равнодушия дочери.
Когда церемония подошла к концу и люди начали расходиться, Катя подошла к отцу. Он стоял неподвижно, глядя на свежий холм земли, усыпанный цветами.
— Папа, — тихо позвала она. — Поехали домой.
Он медленно повернул к ней голову. В его глазах стояли слезы, которые он больше не мог прятать.
— Домой? — горько усмехнулся он. — А есть ли он теперь, этот дом? Без нее там просто пустые стены.
Катя взяла его под руку, крепко сжав его локоть. И в этот раз он не отстранился. Это был первый, крошечный шаг навстречу друг другу после нескольких дней пропасти.
С того страшного дня прошел месяц. Руководство московского агентства, где работала Катя, ждало ее возвращения. Коллеги писали сообщения, спрашивали, когда она выйдет в офис, Алина звала в бар, чтобы «развеяться и отвлечься от тяжелых мыслей».
Но та Катя, которая уезжала из столицы, умерла в тот самый момент, когда услышала в трубке голос отца. Назад пути не было.
Она позвонила начальнику и написала заявление на увольнение по собственному желанию. Попросила Алину собрать ее вещи и отправить транспортной компанией.
Она не могла и не хотела возвращаться в ту жизнь, которая казалась ей теперь пустой, пластиковой и бессмысленной. Жизнь, где бокал вина и шумная тусовка ценились выше, чем звонок самого близкого человека.
Катя осталась в родном городе. Ей нужно было быть рядом с отцом. Геннадий Владимирович с трудом переживал потерю, сильно сдал, и оставить его одного в пустой квартире было бы настоящим предательством. Катя взяла на себя весь быт: она училась готовить мамины борщи, следила за тем, чтобы отец вовремя принимал лекарства, и каждый вечер заваривала ему крепкий чай, сидя с ним на кухне и рассказывая о своем дне.
Отец оттаивал медленно, но стена между ними рушилась. Они учились жить заново, опираясь друг на друга, потому что больше им опереться было не на кого.
А еще через два месяца Катя приняла решение, которое окончательно расставило всё по своим местам. Она пришла в строительную фирму, где всю жизнь проработала Ольга Ивановна, и записалась на прием к директору.
— Екатерина Геннадьевна? — удивился тучный, седовласый мужчина, глядя на девушку поверх очков. — Проходите. Мы все помним вашу матушку, золотой был человек. Вы по какому-то вопросу?
— Да, Михаил Борисович, — уверенно, но без столичного апломба ответила Катя. — У меня высшее экономическое образование, красный диплом, хороший опыт работы с финансами и отчетностью. Я знаю, что место главного бухгалтера у вас сейчас вакантно. Я хочу предложить свою кандидатуру.
Директор долго смотрел на нее, словно пытаясь разглядеть в этой молодой, стильной девушке черты ее скромной матери. А потом улыбнулся и кивнул.
— Что ж, Ольга Ивановна всегда говорила, что у нее растет толковая смена. Давайте попробуем. Завтра приносите документы в отдел кадров.
Катя стала другой. Серьезной, вдумчивой, ценящей каждое мгновение. Она сидела за рабочим столом своей матери, перебирала документы и чувствовала незримое присутствие той, кого не успела выслушать.
В ее телефоне больше не было беззвучного режима. Ни для отца, ни для бабушки. Она отвечала на их звонки всегда, даже если была на самом важном совещании. Потому что теперь Катя точно знала самую главную истину этой жизни: ближе и важнее родных людей нет никого на всем белом свете. Карьера, друзья, вечеринки — всё это мишура, которая может исчезнуть в любой момент. А семья — это единственный настоящий якорь, который нужно беречь каждую секунду своего времени. Пока это время еще есть.
Спасибо за интерес к моим историям!
Подписывайтесь! Буду рада каждому! Всем добра!