Наташа какое-то время смотрела на эти слезы с тем безразличием, которое лагерь вырабатывает как защиту. Потом однажды утром подошла.
— Хватит, — сказала она.
Вера посмотрела на нее заплаканными глазами.
— Что?
— Слезы отнимают тепло, в холод плакать нельзя.
— Я не могу не...
— Можешь, – перебила Наташа. — Береги тепло для работы. Плакать будешь вечером в бараке под одеялом.
Вера перестала плакать по утрам, по вечерам иногда плакала. Наташа не мешала. Они стали работать рядом. Не дружить, Наташа не позволяла себе дружить, но работать рядом – это тоже что-то значило. В лагере, значит, маленькие вещи. Зима 47-го была особенно жестокой. Морозы стояли неделями без оттепелей. На делянке работали в таких условиях, в которых работать было почти невозможно. Несколько женщин обморозились. Одна умерла прямо на работе. Тихо, без крика, просто упала и не встала. Наташа стояла в той момент рядом, смотрела. Помогла отнести тело к обочине. Потом взяла пилу и продолжила работать. Это был не цинизм. Это было то, что делаешь, когда смерть уже перестала быть чем-то экстраординарным.
В марте 47-го произошло то, что в лагере случалось редко и всегда заканчивалось плохо. Надзиратель Прохор Семенович Лыков был человеком нехитрым, грубым, любящим власть в самом простом ее виде. Власть над теми, кто не может ответить. Он выбирал жертв по принципу слабости, тихих, сломленных, тех, кто не заступится. С Наташей он долго не связывался, что-то в ней его останавливало, то же чувство, которое останавливало Соню Рыжую в первые дни. Но в марте 47-го он нашел другую точку – Авдотью Семеновну. Старая учительница к этому времени стала совсем слабой. Сердце, которое и прежде не было крепким, в лагерных условиях давало сбои. Ее перевели на легкие внутренние работы, но и там она с трудом справлялась. Лыков заметил это и начал с той особой жестокостью негодяя-труса придираться по мелочам, нагружать дополнительными заданиями, наказывать за то, чего не было.
Однажды Наташа вернулась с делянки и застала Авдотью Семеновну, которую Лыков держал на плацу в мороз. Стоять в наказание за какую-то незначительную провинность. Старая женщина стояла, бледная, держась за стену, дыша с трудом. Что-то в Наташе сдвинулось. Не взорвалось, именно сдвинулось. Спокойно, как стрелка компаса, она подошла к Лыкову.
— Хватит, — сказала она.
Лыков посмотрел на нее с удивлением, которое быстро сменилось злостью.
— Ты что-то сказала, заключенная?
— Хватит. Она больна. Уберите ее с холода.
Это было нарушением всего, чего нарушать нельзя. Заключенный не разговаривает с надзирателем таким образом. Никогда. Это правило было написано не в документах, оно было написано в самом воздухе лагеря. Лыков медленно повернулся к ней.
— Ты только что получила неделю карцера, Васильева.
— Хорошо, — сказала она, — но ее уберите с холода.
Авдотью Семеновну убрали. Наташа пошла в карцер. Карцер – это небольшое каменное помещение без окон. Холоднее, чем барак. Хлеб и вода. Спать на каменном полу. Семь дней. Она вышла оттуда похудевшей еще больше, с синяками под глазами и спокойным лицом. Авдотья Семеновна встретила ее у двери барака.
— Не надо было, – сказала она.
— Надо было, – ответила Наташа.
Авдотья Семеновна посмотрела на нее долго. Потом сказала очень тихо:
— Ты удивительный человек, Наташа.
Это были первые слова такого рода, которые она услышала за много лет. Она не знала, что с ними делать, просто кивнула. Про карцер узнал Буйко. Вызвал ее.
— Объясни, — сказал он.
— Что объяснять?
— Зачем ты это сделала?
Она подумала.
— Потому что так правильно.
— Правильно?
В его голосе было что-то странное, ни злоба, ни насмешка, что-то похожее на любопытство.
— Ты думаешь, что в этом месте правильно что-то значит?
— Думаю, — сказала она. — Если это не значит ничего, тогда все остальное тоже ничего не значит, в том числе то, что вы здесь делаете.
Буйко смотрел на нее долго.
— Иди, — сказал он.
Она ушла. И долго потом думала об этом разговоре. О том, что в его глазах было что-то, чего она не ожидала. Ни злость, ни раздражение. Что-то похожее на... Понимание? Нет, не совсем. Что-то, что не получалось назвать. Может быть, усталость? Просто усталость человека, который делает одно и то же слишком долго.
Год шел за годом. Это самое странное в большом сроке. Как годы теряют форму. Первый год еще помнишь по месяцам. Потом только по зимам. Потом и зимы начинают сливаться. 46, 47, 48. Это были не годы жизни. Это были годы существования. Годы удержания.
Наташа не позволяла себе думать о том, что происходит за забором. В Калинине, в стране, в мире. Это было слишком далеко, и от этого думания не становилось ближе, только больнее. Она думала о малом, о том, как правильно отточить пилу, чтобы она шла ровнее. О том, что если надеть портянки определенным образом, ноги меньше сотрешь. О том, что надзиратель Петрунин пьет по пятницам и в субботу утром злой, надо держаться от него подальше. Маленькие знания. Маленькая мудрость выживания. Наташа держалась. Не потому, что у нее была цель. Нет. Цель выйти отсюда слишком далекая. Она обжигает, если держишь ее в голове постоянно. Она держалась за маленькое. За кусок хлеба, за рассвет, за разговор с Авдотьей Семеновной, за то, что ее руки еще двигаются и делают работу.
Иногда, очень редко, прорывалось что-то другое. Когда ранней весной в лесу просыпались первые птицы, еще до листвы, еще в мерзлой тишине, и их голоса разносились по делянке, чистые, нездешние. В такие моменты Наташа останавливала пилу и слушала несколько секунд. Надзиратель кричал: «Не стоять!». Она снова брала пилу. Но те несколько секунд они были ее, только ее. Никто не мог их забрать.
В 48-м году умерла Авдотья Семеновна. Сердце. Ночью, тихо, во сне. Это было лучшим, что могло случиться в таком месте. Наташа узнала утром, когда старая учительница не встала. Постояла у нар, посмотрела на это лицо, удивительно спокойное, как у человека, который наконец решил все задачи и лег отдохнуть. Авдотья Семеновна не успела выйти. 12 лет. Она не дотянула до конца срока 4 года. Это не было несправедливостью. Для лагеря это была норма. Но для Наташи это была потеря, тихая и глухая, глубокая. Как теряешь учителя, как теряешь человека, который видел тебя по-настоящему. Что-то в Наташе снова закрылось, небольшая дверца, которую она открывала редко, но открывала. Теперь закрылась. Не навсегда, она это чувствовала, но надолго.
В 1951 году пришло письмо, из дома, но не от матери, от соседки Тони, той самой, которая родила мальчика и назвала Василием. Тоня писала кратко, извиняющимся тоном, что Прасковья Семеновна умерла еще в 1948 году, что очень хотела написать раньше, но не знала как. Что Коля живет в Калинине, работает на заводе, что она не знает его адреса точно, но... Наташа прочитала письмо, сложила, положила к остальным.
Мать умерла три года назад. Три года Наташа не знала. Три года мать лежала в земле, а дочь гнула спину на лесоповале и писала письма, которые матери уже не доходили. Она не плакала, просто лежала той ночью с открытыми глазами и думала о матери, о том, какой та была, о руках, о голосе. О том, как она пела себе под нос, думая, что ее не слышат. И о том, что мать умерла, считая дочь. Кем? Преступницей? Или все-таки понимала, что правда была другой? Мать была умная женщина. Прасковья Семеновна прожила тяжелую жизнь и хорошо понимала, что такое несправедливость. Она воспитала дочь нетрусливой. Может быть, она понимала. Может быть, она держала в сердце правду, хотя документы говорили другое. Может быть. Этого Наташа не знала. Не узнает. Утром встала. Поела хлеб. Пошла на работу. Что еще делать?
В 1953-м умер Сталин. Новость пришла в лагерь. Официально, по радио на плацу. Торжественно, как полагается при смерти великого человека. Начальник Буйко стоял с непроницаемым лицом. Заключенные стояли и смотрели. Потом разошлись. В бараке вечером было долгое молчание. Потом кто-то сказал:
— Может, теперь...
Никто не договорил. Все думали одно и то же. Никто не решался сказать. Наташа лежала на нарах и смотрела в потолок. Думала о том, что один человек умер, а законы, которые он написал, живут. И заборы стоят, и вышки на углах. Но что-то изменилось, она это чувствовала. В воздухе было что-то новое, неопределенное, хрупкое, как первый лед на луже, который еще нельзя трогать. Но он есть. В 54-м начали приходить вести об амнистиях, частичных, по уголовным статьям в первую очередь. Соня Рыжая вышла в марте с деловым видом, как человек, выполнивший задание и отправляющийся к следующему. На прощание она посмотрела на Наташу, этим странным взглядом, в котором было что-то похожее на уважение.
— Выйдешь, не пропадешь, — сказала Соня.
Это было по ее меркам напутствие. Наташа кивнула. Политических амнистия не касалось. Наташа сидела дальше. В этот период произошло что-то неожиданное, с Буйко. Начальник лагеря начал меняться. Незаметно, постепенно, но Наташа, которая умела наблюдать, видела. Он стал тише. Реже вызывал к себе по пустякам.
Однажды, это было летом 54-го, она увидела его в одиночестве у забора. Он стоял спиной к лагерю и смотрел на лес. Долго. Как человек, который что-то решает. Через несколько недель он вызвал ее.
— Садись, — сказал он.
Это было в первый раз. Она села. Буйко долго молчал. Потом заговорил. Медленно, как человек, который не привык говорить то, что думает.
— Я читал твое дело.
Пауза.
— Я читал его еще в сорок пятом, когда ты поступила, но тогда читал иначе.
— Как иначе?
— Как документ.
Он снова помолчал.
— Теперь читаю как...
Он не договорил, посмотрел на нее.
— Ты думаешь, что я плохой человек?
— Я думаю, что вы человек системы, — сказала она, — и выполняете ее работу.
— Это звучит как оправдание.
— Нет, — сказала она, — это звучит как описание.
Буйко встал, подошел к окну, постоял. После смерти он не назвал имени, но было понятно.
— Многое переосмысливаешь.
Долгая пауза.
— Я навел справки по твоему делу.
Наташа ничего не сказала, смотрела на него.
— Нашелся свидетель, старшина, который был в казарме в ту ночь. Он раньше молчал, теперь написал показания.
Наташа почувствовала что-то странное, ни радость, ни облегчение. Что-то более спокойное и более холодное. Как когда прицел совмещается с целью, все встает на место, и ты просто ждешь.
— Что это значит? — спросила она.
— Это значит, что есть основания для пересмотра дела.
Он повернулся.
— Это займет время, но я написал запрос наверх.
Она смотрела на него.
— Почему?
Он помолчал очень долго.
— Потому что так правильно, — сказал он.
Это были ее слова. Она это помнила. Он это помнил тоже. Запрос шел долго, месяцы. Ответов не было. Наташа жила по-прежнему. Лесоповал, барак, хлеб, вода. Она не позволяла себе думать о запросе. Это было как снайперская выдержка. Ты знаешь, что цель появится. Ты просто ждешь. Ты не нервничаешь. Ты дышишь. Иногда, редко, только ночью, она позволяла себе думать о доме. О том, как там сейчас. Коля, наверное, вырос. Мать. О матери она старалась не думать, потому, что каждая такая мысль была как старая рана, которую береги-не береги, а стоит задеть, и снова больно.
Зима 54-55 тянулась долго. Декабрь был темным, злым, с буранами, которые заметали просеки по пояс. В такие дни работу не отменяли, просто давали чуть больше времени на переход. Наташа шла сквозь метель, щурилась от снега и думала ни о чем. Это тоже было умение, думать ни о чем. Не позволять мыслям занять то место, откуда их потом не выгонишь.
В феврале 1955-го пришел ответ. Буйко вызвал ее и положил перед ней бумагу. Она прочитала, перечитала. В документе было написано: «Дело пересмотрено. Приговор отменен. Васильева Наталья Васильевна освобождается. Реабилитация частичная». Награды не возвращены. Она читала это и не чувствовала ничего особенного. Это ее испугало. Отсутствие чувств. Потом поняла. Просто чувства придут позже. Сейчас только факты.
— Ты свободна, — сказал Буйко.
Странное слово. Она не знала, что оно означает. Три года войны, десять лет лагеря, она не помнила, что такое «свободна».
— Когда выходить? — спросила она.
— Через три дня, документы оформляются.
Она кивнула, встала, пошла к двери, остановилась.
— Гражданин начальник — сказала она.
Он поднял взгляд.
— Почему вы написали тот запрос?
Он посмотрел на нее долго.
— Мне снился сон, — сказал он. — Один и тот же, давно.
Она не спросила, какой. Вышла. Три дня она укладывала то немногое, что у нее было – несколько писем, отцовский ремень, вещмешок с заношенной, но еще целой гимнастеркой. Вера Степных, которая к тому времени уже три года как работала в лагерной кухне и чудом оставалась жива, пришла проститься. Вера за эти годы изменилась. Уже не было той пугливой девочки из Свердловска, что плакала по утрам на делянке. Теперь это была женщина с твердым взглядом и тихой привычной грустью в глазах. Лагерь забирает что-то, но взамен иногда оставляет что-то другое. Что-то, чего раньше не было.
— Напишешь, — спросила Вера.
Наташа посмотрела на нее.
— Напишу, — сказала она. — Как выйдешь, напишу.
Она написала. Через два года Вера вышла по амнистии. Они переписывались еще несколько лет. Редко, осторожно, коротко. Потом жизнь развела по разным направлениям. Письма стали приходить реже, потом совсем перестали. Это тоже было частью того, что называют «после».
— Не забывай нас, — сказала Вера.
— Не забуду, — ответила Наташа.
Она не лгала. Таких вещей не забывают. Калинин встретил ее февральским морозом и тишиной провинциального вечера. Она вышла из поезда с вещмешком за плечом и остановилась на перроне. Смотрела на город, знакомый и чужой одновременно. Те же улицы, те же дома с резными наличниками. Но что-то изменилось, или она изменилась. Скорее второе. Ей было 37 лет, она выглядела старше.
Первые дни в городе были похожи на хождение по дну. Все вокруг было живым, движущимся, настоящим. А она шла сквозь это, как сквозь воду. Видела людей на улицах, женщины с сумками, мужчины в пальто, дети на санках. Они жили нормальной жизнью. Они, должно быть, и не знали, что в этом же городе, по этим же улицам, идет человек, у которого за плечами три года войны и десять лет лагеря, который не спал нормально с 42-го года, который разучился говорить о простом.
Она заходила в магазины, нужно было купить что-то из одежды, привести себя в порядок. Продавщицы были вежливы, говорили обычные слова. Наташа отвечала, все было нормально. Только внутри стоял какой-то странный гул, непривычное ощущение человека, который слишком долго жил в другом мире и теперь не знает, как жить в этом.
Дом на Советской улице стоял, окна были чужие, другие занавески. В доме жили другие люди. Это она поняла еще из письма соседке Тони, но одно дело знать умом, другое стоять у ворот и смотреть. Она стояла долго, смотрела на это дерево во дворе, большую березу, которая была тонкой, когда она уходила, а теперь стала толстой, взрослой. 13 лет – это много для березы. Она не зашла, постояла, ушла.
Коля нашелся через неделю, через завод, где он работал столяром. Когда он вышел к ней во дворе завода, высокий, с усами, с отцовскими руками, она сначала не узнала его. Потом узнала. По взгляду. Он тоже смотрел на нее и не узнавал. Потом узнал.
— Наташа, — сказал он.
И голос у него дрогнул только раз, только на этом слове. Они стояли друг перед другом, не обнялись сразу, просто смотрели, как будто убеждались, что оба настоящие, что это не снится. Потом он сказал:
— Я искал тебя в списках.
— Сначала думал... — начал он.
— Знаю, — сказала она.
— Я не знал, что ты…
— Знаю.
Пауза.
— Мама, — начал он.
— Знаю, — сказала она. — Тоня написала.
Он замолчал. Потом они пошли в его комнату, маленькую в коммунальной квартире, с одним окном и запахом старого дерева. Коля сделал чай, настоящий, хороший чай, который она не пила много лет. Наташа держала кружку в руках и грела руки. Молчала. Она смотрела на Колю. Он изменился сильно. Мальчик с вихрастыми волосами и ободранными коленками стал мужчиной с усталым лицом. Но что-то осталось в том, как он сидел, как держал чашку, как иногда поднимал взгляд и чуть щурился. Отцовское.
— Ты расскажешь? – спросил Коля.
— Потом, – сказала она, – не сейчас.
— Хорошо.
Он не торопил, это было хорошо. Он вырос, это было видно не по росту, а потому, как он умел молчать. Когда-то он не умел.
— Ты голодная? — спросил он.
— Немного.
Он встал, начал что-то доставать из шкафа. Хлеб, сыр, консервы. Обычная еда, та, которую в лагере не видели. Наташа смотрела на это и думала странную вещь. Как много значит обычная еда, когда ты много лет жила без нее.
— Коля, — сказала она, — ты живешь хорошо?
Он подумал.
— Нормально, работа есть, комната есть, живу.
— Это главное, — сказала она.
Она прожила у него несколько недель, пока не нашла работу. Ее взяли в библиотеку, ту самую, где она работала до войны. Директор был новый, молодой, не знавший ее. Взял потому, что умела работать с фондами. Она вернулась к полкам, к карточкам, к запаху бумаги. Это было странно, странно до головокружения. Как будто времени не было, как будто она просто вышла в 41-м и вернулась. Но время было. 13 лет.
Жизнь после – это отдельная история, и это история без торжества. Она устроилась. У нее была работа, была небольшая комната в коммуналке, был брат, который раз в неделю приходил пить чай, было что-то похожее на обычную жизнь. Но было и другое. Ночи. Она плохо спала. Это осталось от войны и усилилось от лагеря. Просыпалась в три, в четыре, лежала и слушала тишину. Городская тишина была странной, полной маленьких звуков, которые на фронте и в лагере не слышишь. Скрип половиц, чьи-то шаги за стеной, звон трамвая далеко. Иногда в полусне ей слышалось другое, скрип снега под валенками на просеке, дыхание женщин в бараке, свист пилы о дерево. Потом она открывала глаза и видела потолок своей комнаты и несколько секунд не понимала, где она. Потом понимала. Это несколько секунд непонимания она потом долго не могла одолеть.
Люди. Она разучилась быть среди людей, или точнее, разучилась быть с людьми так, как это бывает у тех, кто не прожил того, что она прожила. Люди на улицах, в магазинах, в библиотеке, они жили как-то иначе, говорили о другом, беспокоились о другом. Она смотрела на это и не осуждала, просто не понимала. Как смотришь на картину, написанную на другом языке.
В библиотеке с ней работала молодая женщина, Лена, лет 25, разговорчивая, добрая. Она пыталась подружиться, звала пить чай после работы, рассказывала о своей жизни, спрашивала о Наташиной. Наташа отвечала вежливо и уклончиво. Лена в конце концов перестала настаивать, но относилась по-прежнему хорошо, с тем осторожным уважением, которое люди иногда испытывают к тому, чего не понимают. Однажды Лена спросила напрямую:
— Наталья Васильевна, вы на войне были?
— Да.
— И в... — она запнулась. — В лагере?
Наташа посмотрела на нее, подумала, откуда-то знает.
— Наверное, Коля сказал кому-то или соседи. Небольшой город, слухи ходят быстро.
— Да, — сказала она.
Лена помолчала.
— Как вы... — начала она.
— Выжила, — сказала Наташа. — Просто выжила.
Это был единственный ответ, который она давала. Не потому что скрытничала. Просто другого ответа, который был бы одновременно правдой и тем, что человек способен принять, не существовало. Коля пытался по-своему, он приводил товарищей, познакомиться, пообщаться. Однажды привел инженера Семена Петровича, который был вдовцом и смотрел на Наташу с осторожной надеждой. Наташа была вежлива, говорила о книгах, о городе, о погоде. Семен Петрович ушел и больше не приходил. Коля однажды сказал:
— Ты не хочешь?
— Нет, — сказала она.
— Но почему?
Она подумала, как объяснить, что после всего, что она видела и пережила, обычная жизнь требует усилия, которое у нее уже нет. Что она устала? Что она умеет ждать, но не умеет хотеть?
— Не знаю, — сказала она, — просто нет.
Коля больше не приводил гостей, но продолжал ходить сам, каждую неделю с неизменным пакетом, в котором были то хлеб, то крупа, то что-то еще. Наташа это видела и понимала, он не мог иначе, не мог не приходить. Это был его способ держаться, за сестру, за то, что от семьи осталось. Однажды она сказала ему:
— Коля, ты знаешь, что я все это помню?
— Что именно?
— Что ты искал меня в списках, что пытался узнать?
Она помолчала.
— Я знала, что ты ищешь, как-то знала.
— Откуда?
— Не знаю, просто чувствовала.
Он помолчал.
— Я три года искал. Тебя не было ни в каких списках, ни среди живых, ни...
Он не договорил. Потом Тоня написала, но уже поздно. Наташа смотрела на его руки, большие, как у отца. Подумала о том, что отцу было бы сейчас, наверное, лет 65, если бы дожил. Что они бы сидели вот так втроем, пили бы чай. Может быть, отец рассказывал бы что-нибудь смешное, у него были смешные истории.
— Коля, — сказала она, — ты обещал мне кое-что.
Он нахмурился, вспоминая.
— Конечно же, коньки, — сказала она. — Я обещала тебя научить, а не научила.
Он смотрел на нее секунду, потом засмеялся, тихо, с удивлением, впервые за весь разговор.
— Тебе 40 лет, — сказал он.
— 37, — поправила она. — На коньках, правда? Обещала, значит, надо.
Они пошли на каток в воскресенье. Коля стоял на коньках плохо, падал, смеялся над собой. Наташа держала его под локоть, серьезно, как инструктор, и говорила:
— Не торопись, дыши, чувствуй лед.
Он слушал. Это был, пожалуй, первый раз после возвращения, когда ей было по-настоящему хорошо. Просто хорошо, без оговорок.
В 1956 вышел приказ о реабилитации. Ей вернули несколько наград, не дали орден Красной звезды. Она не поняла, почему, но не стала выяснять. Медали убрала в комод, справку о реабилитации получила, прочитала, убрала туда же. Это был конец официальной истории, та часть, которая записывается в документы. Но та часть, которая живет в человеке, она никуда не ушла.
В 63-м году в январе в библиотеку пришел пожилой мужчина. Она не сразу его узнала. Он постарел, сильно. Добавился вес, добавились морщины. Волосы совсем белые, но маленькие глаза были те же, Буйко. Он стоял у стойки и смотрел на нее. Она смотрела на него. Несколько секунд. Долгих, как годы.
— Здравствуй, Васильева, — сказал он.
Ее первой реакцией было желание уйти, просто встать и уйти. Потом она подумала. Нет, не уйти, остаться.
— Здравствуй, — сказала она.
— Я долго не решался прийти, — сказал он. — Не знал, нужно ли.
— И все-таки пришел?
— Да.
Они помолчали.
— Я вышел на пенсию в прошлом году, — сказал он. — Живу здесь, в Калинине. Это совпадение или не совпадение, не знаю.
Она не ответила. Смотрела на него. Думала о том, каким он был тогда, в 45-м, когда прошелся вдоль шеренги прибывших. Когда остановился перед ней и сказал: «Снайперов у нас здесь нет. Есть лесорубы?» Он был моложе тогда, уверенней. Система держала его крепко. Сейчас он выглядел как человек, которого система уже не держит. Или он сам от нее отцепился. Трудно сказать.
— Я хотел сказать... — Он помолчал. — Я думал об этом много лет. Что я должен был сделать раньше? Запрос, который я написал, я должен был написать его в 46-м, а не в 54-м.
Наташа смотрела на него.
— Почему не написал?
— Боялся, — сказал он просто. — Система! Я боялся.
Это была, вероятно, самая честная вещь, которую он когда-либо говорил. Она это чувствовала.
— Восемь лет, — сказала она не с упреком, просто как факт.
— Да.
Долгое молчание.
— Что ты хочешь от меня? — спросила она.
— Ничего, — сказал он. — Просто сказать.
Он помолчал.
— Это не меняет ничего, я знаю.
— Нет, — согласилась она, — не меняет.
Он кивнул, помолчал еще.
— Прости, — сказал он.
Это слово повисло между ними. Маленькое невозможное слово. Наташа думала о матери, которую не успела похоронить, о Коле, который искал ее в списках погибших, об Авдотье Семеновне, которая умерла в бараке, о восьми годах, которых он мог не допустить и не допустил потому, что боялся. Сколько раз за те годы она представляла этот разговор? Не с Буйко конкретно, просто с кем-то, кто скажет, это была несправедливость, кто признает. Иногда она представляла, что скажет в ответ много слов, что объяснит, как это было, что заставит понять. Но теперь, когда это наконец происходило, она не хотела говорить много слов. Усталость была большая, слишком большая, чтобы тратить ее на слова.
— Я не знаю, — сказала она наконец. — Не знаю, могу ли, но...
Она помолчала.
— Ты написал. Пусть поздно, но написал.
Он смотрел на нее.
— Это не прощение, — сказала она. — Но это... что-то.
Буйко кивнул, встал, взял шапку.
— Я слышал, ты работаешь здесь давно. Хорошо работаешь.
— Да.
— Это хорошо.
Он ушел. Наташа долго сидела за стойкой. Смотрела на дверь, которая закрылась за ним. Думала о том, что прощение – это не то, что ты отдаешь другому. Это то, что ты делаешь для себя. Или не делаешь тоже для себя. Она не знала, простила ли. Может быть, это был вопрос, на который не существует ответа. Может быть, существует просто не сразу.
Прошли годы. Наташа Васильева работала в библиотеке 23 года. Выучила наизусть все фонды. Знала, где что стоит, с закрытыми глазами. Молодые библиотекари спрашивали ее о книгах, о правилах работы, иногда о жизни. Она отвечала коротко и точно, иногда чуть длиннее. Библиотека стала для нее чем-то вроде монастыря, местом, где существовал свой порядок, своя тишина, своя логика. Книги не задавают лишних вопросов, они просто стоят на полках и ждут, когда их возьмут. Это было что-то понятное Наташе. Читатели ее уважали, даже те, кто не знал ее истории. Что-то такое было в ее манере держаться, без суеты, без заискивания, но и без холодности, просто ровно. Человек, который точно знает свое место и не претендует на чужое.
Со временем она стала замечать, что некоторые из молодых, особенно те, кто сам переживал что-то трудное, тянулись к ней. Не за советом, нет. Просто побыть рядом с человеком, который умеет молчать правильно. Это тоже что-то значит.
Коля женился в 61-м. Хорошая женщина Нина, из Твери. Спокойная, с добрыми руками. Наташа была на свадьбе. Сидела, пила вино, смотрела, как брат танцует. Он танцевал плохо, смешно переступал ногами. Наташа смотрела на это и думала, что отец, наверное, тоже танцевал плохо. Не помнила. У Коли с Ниной родились дети, двое, мальчик и девочка. Наташа стала тетей. Это оказалось неожиданно хорошо. Дети не спрашивали ни о чем сложном. Дети хотели, чтобы им читали книжки и давали конфеты. Это она умела. Мальчика звали Василий, в честь деда. Девочку назвали Прасковья, Паша, в честь бабушки, которую Паша никогда не видела. Когда Пашеньке было лет пять, она однажды спросила у Наташи:
— Тетя Наташа, а твоя мама какая была?
Наташа думала несколько секунд.
— Умная, — сказала, — с прямой спиной и пела всегда.
— Что пела?
— Разная. Я не всегда разбирала слова, но красиво пела.
Паша подумала.
— Я тоже пою, — сообщила она.
— Знаю, — сказала Наташа. — Слышала.
— Красиво?
— Очень, — сказала Наташа.
Это было правдой. Ветеранские организации несколько раз пытались ее включить в свои списки, как снайпера с 35 подтвержденными. Она каждый раз отказывалась. Не из скромности. Просто не хотела быть частью этого. Парадов, речей, фотографий. Это была не ее жизнь. Ее жизнь была другой. Однажды молодая журналистка, студентка, практикантка из «Калининской газеты» пришла в библиотеку и спросила, не хочет ли Наталья Васильевна рассказать о войне. Для рубрики «Они сражались за Родину». Наташа посмотрела на нее, молодую, с блокнотом, с горящими глазами.
— Нет, — сказала она.
— Но ведь ваш опыт...
— Нет, — повторила она.
Журналистка ушла. Наташа подумала. Зачем? Что бы она написала? Снайпер-женщина прошла всю войну, получила 10 лет за правду, вышла живой. Это было бы правдой и неправдой одновременно. Потому что главное в этой истории не факты. Главное то, что внутри. А это не пишется в газетах.
Буйко умер в 68-м году. Один в маленькой квартире на окраине Калинина. Наташа узнала случайно. Соседка сказала. Пожилой мужчина, спокойный, редко выходил. Умер тихо. Она не пошла на похороны. Подумала и не пошла. Но в тот день взяла с полки книгу, первое, что попалось под руку, и сидела за стойкой, держа ее в руках. Не читала, просто держала. Думала о том последнем разговоре у него в кабинете, о том, что он сказал, потому что так правильно. Может быть, он к концу стал другим, может быть, система не до конца выдавила из него то, что было живым. Это ничего не меняло, но это что-то значило.
В 1978 году Наташа вышла на пенсию. Ей было 60 лет. Она жила в той же комнате в коммуналке, уже давно одна, соседи поменялись несколько раз. Комната была маленькой, но аккуратной. Несколько книг. Фотография. Одна, старая. Она и Коля, детьми, во дворе дома, на Советской улице. Комод, в ящике которого лежали документы, медали, письма. Письма она перечитывала иногда. Те, что от матери. Те, что от Мухина. Материнские несколько раз до дыр. Мухинское одно, единственное. Она думала о нем иногда. О Федоре Кирилловиче. Нашел ли он жизнь после войны? Смог ли? Она не знала его судьбу. Писем не было больше, а искать не пробовала. Боялась, что нечего будет искать.
В 1976 году случайно она узнала. Колин товарищ, который занимался розысками однополчан, наткнулся на имя Мухина Федора Кирилловича в каком-то архивном списке. Тамбов. Вернулся с войны, работал на заводе. Умер в 1963 году от болезни сердца. 58 лет. Наташа выслушала это, поблагодарила. Ушла домой. Сидела у окна долго. Думала о том, что Мухин умер в тот же год, когда Буйко приходил в библиотеку просить прощения. Два человека из той жизни, один написал ей письмо с одним словом «стена» и больше не написал, другой пытался сломать ее и в конце написал запрос, который ее освободил. Оба умерли. И она осталась. Это было несправедливо. Это было жизнью.
Коля приходил раз в неделю, приводил детей, они выросли, но все равно приходили. Васька, Василий, которому теперь было уже за 20, сидел у нее на кухне и расспрашивал про историю. Он учился на историческом. Наташа рассказывала ему, осторожно выбирая, что можно, что нет. Не потому что боялась, просто некоторые вещи не для чужих ушей, даже если эти уши принадлежат родным людям.
— Расскажи про лагерь, — попросил он однажды.
— Нет.
— Почему?
— Потому что это было, — сказала она, — и этого достаточно.
Он смотрел на нее, с тем молодым нетерпением, которое хочет знать все и немедленно.
— Но ты же должна была.
— Ничего я не должна, — сказала она спокойно. — Я прожила это, это мое. Я не обязана делиться.
Он кивнул, не обиделся, понял.
— Хороший мальчик.
Однажды, это было уже в 79-м, незадолго до того последнего лета, Васька пришел не один. Привел девушку, тихую, с серьезным взглядом. Сказал, что они познакомились в университете. Наташа посмотрела на эту девушку, оценила. Серьезный взгляд — это хорошо. Это важнее красоты.
— Как вас зовут? — спросила Наташа.
— Наталья, — сказала девушка.
Наташа помолчала.
— Хорошее имя, — сказала она.
Иногда она выходила на прогулки по городу вдоль Волги. Весной река разливалась, как в детстве. Наташа стояла у берега и смотрела на воду. Это было то немногое, что не изменилось. Вода была та же. Набережная выглядела иначе, деревья выросли, но вода была та же: холодная, равнодушная к тому, сколько лет прошло.
Лето 1979 года было жарким. Наташа плохо переносила жару. Сказывалось что-то с легкими, то давнее воспаление, которое прошло, но след оставило. Она сидела у окна по вечерам и читала. Перечитывала многое, то, что любила в молодости, то, что не успела прочитать. Однажды она взяла с полки «Войну и мир». Открыла в середине, там, где Наташа Ростова после всего пережитого сидит в тихом доме и занимается хозяйством. Прочитала несколько страниц, закрыла. Подумала о том, что у Толстого все заканчивается семьей, детьми, примирением с жизнью. Может быть это правда для некоторых, может быть не для всех.
Однажды вечером, уже в сумерках, она отложила книгу и сидела в тишине. Думала ни о чем конкретном, просто сидела. И вдруг поняла, что не злится. Совсем. Это было удивительное открытие. Ни торжественное, ни радостное. Просто тихое. Она проверила это чувство осторожно, как проверяют лед. Злость на Короткова? Нет. На тех двух свидетелей? Нет. На систему, на трибунал, на годы? Нет. Не потому, что все забылось. Не потому, что простила. Просто ушло. Куда-то внутри отстоялась, как осадок на дне, который есть, но не мутит воду. Она поняла, что устала не от жизни, устала от злости, и что злость ушла сама, потому что держать ее уже не было сил, и это, может быть, было хорошо.
Коля пришел на следующий день. Они пили чай. Она смотрела на его лицо, постаревшее с морщинами у глаз, и думала. Вот. Вот что осталось. Брат, чай, книги, Волга. Не так уж мало.
— Как ты? – спросил Коля.
— Хорошо, – сказала она.
Он посмотрел на нее внимательно.
— Правда?
— Правда, — сказала она. — Наверное, впервые по-настоящему.
Он ничего не сказал, только накрыл ее руку своей рукой, большой, с мозолями, и они сидели так молча довольно долго. За окном темнело, где-то далеко гудел паровоз. Пахло летним вечером, травой, теплой пылью, чем-то сладким. Наташа Васильева закрыла глаза, дышала, жила.