Шарф я надела по привычке — хотя на улице стоял февраль и все вокруг итак были в шарфах. Но я носила его и в мае, и в июне. Мёрзла постоянно, три года подряд. Руки холодные, ноги ледяные, спина — будто кто-то приложил к лопаткам мокрую тряпку.
Я думала — возраст. Сорок девять лет, что ещё ожидать.
Кабинет УЗИ находился на втором этаже частной клиники. Настя записала меня сама — через приложение, без моего согласия. Позвонила вечером и сказала:
– Мам, завтра в десять тридцать. Улица Ленина, двенадцать. Раиса Михайловна. Две тысячи четыреста. Я оплатила.
– Настя, я не просила.
– Мам, ты жёлтая. На последних фотографиях — жёлтая. И худая. И в шарфе в мае. Я тебя записала и точка.
Дочь у меня — упрямая. В отца. Только отец упрямится в другую сторону.
Олег утром посмотрел, как я собираюсь, и хмыкнул.
– Куда?
– На УЗИ.
– На платное?
– Да. Настя записала.
– Две с половиной тысячи за то, что тебя пощупают через экран. Врачи выдумывают болезни, чтобы деньги качать.
Я надела пальто. Шарф уже был на шее — я спала в нём.
– Олег, я семь лет себя плохо чувствую.
– А я двадцать лет на заводе спину ломаю. И ничего, живой.
Я закрыла дверь и пошла на остановку.
Семь лет назад мне было сорок два. Работала — и работаю — библиотекарем в школе. Тридцать четыре тысячи. Тихая работа, тихая жизнь. Дети приходят за книгами, я выдаю, записываю, ставлю штамп. Иногда читаю им вслух на классных часах. Иногда мою полки. Иногда считаю, сколько книг потеряли за четверть — обычно штук пять-шесть.
В две тысячи девятнадцатом изменились месячные. Стали обильнее. Дольше. Раньше — четыре дня, потом — шесть, потом — восемь. Я покупала обычные прокладки. Потом — усиленные. Потом — ночные днём.
Пошла к участковой гинекологу. Валентина Борисовна, лет пятьдесят. Сидела за столом с компьютером, который, кажется, был старше моей дочери.
– На что жалуетесь?
– Месячные стали сильнее. Дольше.
Она посмотрела в карту. Полистала.
– Сколько вам? Сорок два? Это пременопауза. Гормональная перестройка. Нормальный процесс.
– Может, УЗИ сделать?
– Зачем? Картина типичная. Наблюдаем. Если станет хуже — придёте.
Наблюдаем. Это слово я запомнила. Потому что слышала его ещё три раза.
Стало хуже. Не сразу — постепенно. Как вода, которая поднимается в подвале: сначала чуть-чуть, потом по щиколотку, потом — по колено.
К две тысячи двадцать первому месячные шли по восемь-девять дней. Усиленные прокладки — три пачки в месяц, иногда четыре. Тысяча восемьсот рублей. Каждый месяц. Я считала, потому что деньги были не лишние — на тридцать четыре тысячи особо не разгуляешься.
Я устала. Не морально — физически. К обеду ноги были ватные. К вечеру — голова кружилась, если встать резко. Я списывала на работу. Библиотека, пыль, книги — тяжёлые, когда носишь стопками.
Пошла к Валентине Борисовне снова.
– Стало хуже. Восемь-девять дней. Очень обильно.
Она посмотрела в карту. Те же движения, тот же экран.
– Кровоостанавливающее попейте. Вот рецепт. Если не поможет — придёте.
– А УЗИ?
– Галина Петровна, у вас классическая пременопауза. Всё в рамках. Наблюдаем.
Я купила кровоостанавливающее. Пропила курс. Месячные стали чуть короче — семь дней вместо девяти. Я решила, что помогло.
Олег заметил, что в ванной стоит корзина с прокладками — полная, как продуктовая сумка.
– Ты чего, магазин открываешь?
– Олег, мне нужны усиленные. Обычные не справляются.
– Это бабьи дела, Галь. Не выдумывай. У матери моей то же самое было — и ничего, пережила.
Я не стала спорить. Убрала корзину в шкаф.
Настя позвонила в воскресенье. Мы разговаривали по видеосвязи — она в Казани, в магистратуре.
– Мам, ты жёлтая какая-то. На прошлой фотке тоже. И под глазами синяки.
– Это камера, Насть.
– Это не камера. Ты давно анализы сдавала?
– Какие анализы? Всё нормально.
– Мам, сходи к врачу. Пожалуйста.
Я хотела пойти на платное УЗИ. Записалась сама, через регистратуру — две тысячи четыреста. Приехала. А аппарат не работал — сломался утром. Девочка в регистратуре извинилась, предложила перезаписаться.
Я не перезаписалась. Потому что надо было в школу — завтра проверка библиотечного фонда. И потому что Олег ворчал про «деньги на ветер». И потому что Валентина Борисовна сказала — «наблюдаем». Врач же знает лучше.
Прошёл ещё год. И ещё. И ещё.
А потом я упала.
Октябрь две тысячи двадцать пятого. Библиотека, второй этаж. Третий урок, ко мне пришёл шестой класс — двадцать два ребёнка. Я стояла у стеллажа, доставала книги для выставки. Поднялась на цыпочки за верхней полкой — и всё поплыло. Не поплыло даже — выключилось. Как телевизор. Щелчок — и темнота.
Я очнулась на полу. Надо мной — физрук Андрей Викторович, он кабинет напротив. Дети стояли полукругом, тихие. Одна девочка плакала — Маша Кузнецова, она потом две недели спрашивала: «Галина Петровна, вам точно лучше?»
Скорая приехала через двадцать минут. Фельдшер — женщина моих лет, с усталыми глазами.
– Давление?
– Сто десять на семьдесят.
– Нормальное. Гемоглобин мерим?
Она уколола палец, приложила тест-полоску.
– Девяносто два. Низковато. Вы анемичная?
– Не знаю. Мне не говорили.
– Железо пьёте?
– Нет.
– Месячные обильные?
Я покраснела. При физруке. При детях — хотя они, слава Богу, уже вышли.
– Да.
– Сдайте нормальный анализ крови. И к гинекологу сходите. Серьёзно.
К гинекологу. Я ходила. Четыре раза за семь лет. «Наблюдаем».
Я пошла к Валентине Борисовне в пятый раз. С чувством, что иду в стену.
– Я упала на работе. Скорая сказала — низкий гемоглобин. Девяносто два.
Валентина Борисовна кивнула.
– Попейте железо. Вот, в аптеке есть хороший препарат. Курс — три месяца.
– Валентина Борисовна, может, всё-таки УЗИ?
– Галина Петровна, мы с вами наблюдаем уже не первый год. Картина стабильная. Пременопауза, кровопотеря, отсюда анемия. Железо поможет.
Наблюдаем. В пятый раз. Те же слова. Тот же кабинет. Тот же компьютер, который старше моей дочери.
Я купила железо. Пила три месяца. Гемоглобин поднялся до девяноста шести. Чуть лучше — но ноги всё равно ватные, и шарф я не снимала даже дома.
На Новый год приехала Настя. Два дня побыла. На второй день села рядом со мной на кухне и долго смотрела.
– Мам.
– Что?
– Ты выглядишь плохо.
– Насть, я устала. Конец четверти.
– Мам, ты не устала. Ты больная. Тебе сорок девять лет, а ты выглядишь на шестьдесят. Я тебя записываю на УЗИ. Платное. Нормальное. К нормальному врачу.
– Настя —
– Мам, или ты идёшь, или я приеду и отведу тебя за руку. Выбирай.
Олег сидел в соседней комнате. Слышал всё.
– Опять деньги выбрасывать, – сказал из-за стены.
Настя повернулась к стене. Не к отцу — к стене. И сказала, глядя в обои:
– Пап, две тысячи четыреста рублей. Ты за сигареты в месяц три тысячи платишь. Мама семь лет болеет.
Олег замолчал.
В январе Настя уехала. В феврале — прислала скриншот записи. Десять тридцать. Улица Ленина, двенадцать. Раиса Михайловна. Оплачено.
Кабинет УЗИ — маленький, с голубыми стенами и кушеткой, покрытой одноразовой простынёй. Я легла. Задрала кофту. Живот — мягкий, белый, нестрашный. Обычный живот.
Раиса Михайловна — женщина с крупными руками и короткими ногтями, без маникюра, без колец — нанесла гель. Холодный. Я вздрогнула.
– Расслабьтесь. Больно не будет.
Она водила датчиком. Молча. Смотрела на экран. Я тоже смотрела, но видела только серо-белые пятна — для меня это как китайская грамота.
Три минуты. Пять. Она двигала датчик — медленно, возвращалась, снова двигала. Нажимала кнопки. На экране менялись цвета — серый, белый, чёрный.
На седьмой минуте она остановилась. Датчик замер на одном месте. Она смотрела на экран. Долго. Потом нажала кнопку — щелчок, снимок.
Ещё один щелчок. И ещё.
Я поправила очки на переносице. Мой жест — когда нервничаю.
– Что-то не так?
Раиса Михайловна не ответила. Продолжала. Датчик двигался вправо, влево, вниз. Щелчок. Щелчок.
Потом она убрала датчик. Протянула мне салфетки — вытереть гель. Повернулась к экрану. Молчала.
Я сидела на кушетке, вытирала живот, и внутри всё сжималось. Когда врач молчит — это хуже, чем когда ругает.
– Галина Петровна, – сказала Раиса Михайловна. – Вы давно делали УЗИ органов малого таза?
– Пять лет назад. Записалась, но аппарат сломался. Больше не ходила.
– А гинеколог вас направлял?
– Нет. Говорила — «наблюдаем».
Раиса Михайловна повернулась ко мне. Крупные руки лежали на коленях.
– У вас миома матки. Восемь сантиметров.
Я не знала, много это или мало. Восемь сантиметров. Это как что? Как мандарин? Как яблоко?
– Это много?
– Это очень много. При таком размере — показана операция. И, судя по вашему виду, у вас тяжёлая анемия. Это от кровопотери. Из-за миомы.
Она посмотрела на мой шарф. На жёлтую кожу. На синяки под глазами.
– Вы постоянно мёрзнете?
– Да. Три года.
– Это анемия. Железо не усваивается, потому что вы его теряете быстрее, чем восполняете. Вам нужно срочно сдать кровь — я уверена, гемоглобин ниже девяноста. И вам нужно к хирургу-гинекологу. Не к участковой. К хирургу.
Я сидела на кушетке. Очки сползли на кончик носа. Я их поправила. Потом ещё раз.
– Семь лет, – сказала я. – Мне семь лет говорили — «наблюдаем».
Раиса Михайловна помолчала. Потом произнесла фразу, которая выжглась у меня в памяти.
– Тут нечего наблюдать, Галина Петровна. Тут надо действовать. Давно надо.
Я вышла из кабинета. В коридоре — бежевые стены, стулья вдоль стены, автомат с водой. Я села на стул. Ноги не держали. В руках — заключение. Бумажка формата А5, с печатью. «Миома тела матки, интрамуральный узел, 78 × 82 мм».
Семьдесят восемь на восемьдесят два миллиметра. Восемь сантиметров. Яблоко. У меня внутри яблоко. Семь лет.
Я достала телефон и позвонила Насте.
– Мам, как?
– Миома. Восемь сантиметров. Операция.
Настя молчала четыре секунды. Я считала.
– Мам, ты сейчас где?
– В клинике. Сижу в коридоре.
– Сиди. Не уходи. Я перезвоню через десять минут. Я найду хирурга. Хорошего.
Она нашла. Через два дня я была на приёме у хирурга-гине��олога в областной больнице. Он посмотрел заключение. Посмотрел на меня. Назначил анализы.
Гемоглобин — восемьдесят девять. Не девяносто шесть, как после трёх месяцев железа. Восемьдесят девять. Потому что железо я допила, а месячные никуда не делись.
Хирург объяснил: миома давит, вызывает кровотечения. Кровотечения — потеря железа. Потеря железа — анемия. Анемия — усталость, бледность, мёрзнет. Шарф в мае — это не возраст. Это гемоглобин.
Семь лет. Четыре визита к участковой. Ни одного УЗИ. «Наблюдаем».
Тысяча восемьсот рублей на прокладки каждый месяц. За семь лет — больше ста пятидесяти тысяч. На прокладки. Потому что никто не посмотрел, отчего кровит.
Операцию назначили на март.
А перед операцией я сделала то, о чём думала две недели.
Я пришла к Валентине Борисовне. Без записи. С заключением УЗИ в руке.
В коридоре перед кабинетом сидела женщина — лет шестидесяти, в пуховике, с номерком в руках. Ждала своей очереди. Дверь кабинета была приоткрыта — Валентина Борисовна заполняла бумаги.
Я вошла.
– Валентина Борисовна.
Она подняла глаза. Узнала.
– Галина Петровна? Вы без записи?
Я положила заключение на стол.
– Миома. Восемь сантиметров. Гемоглобин — восемьдесят девять. Показана операция.
Она взяла бумагу. Прочитала. Лицо не изменилось.
– Ну, миома. Бывает. Хорошо, что обнаружили.
– Хорошо? Семь лет. Я приходила к вам четыре раза. Четыре раза вы говорили «наблюдаем». Ни одного УЗИ. Ни одного нормального обследования. Вы хоть раз меня смотрели — руками, на кресле?
Она выпрямилась.
– Галина Петровна, я —
– Вы выписывали кровоостанавливающее и железо. Семь лет я пила таблетки, которые глушили симптомы. А внутри росло вот это, – я ткнула пальцем в заключение. – Восемь сантиметров. Вы вообще меня осматривали? Хоть раз за семь лет — на кресле?
Тишина. Валентина Борисовна смотрела на меня. На заключение. На меня.
Женщина в коридоре слышала каждое слово. Дверь была приоткрыта. Я это знала. И не закрыла.
– Галина Петровна, я не могу обсуждать это при посторонних, – сказала Валентина Борисовна.
– А я семь лет не могла обсуждать это ни с кем. Потому что вы говорили — «наблюдаем». И я верила. Четыре раза приходила — и верила.
Я забрала заключение со стола. Руки не дрожали. Очки сидели ровно — я их не поправляла. Впервые за долгое время.
– Я напишу жалобу, – сказала я. – В страховую компанию. Семь лет без обследования — это не наблюдение. Это равнодушие.
Я вышла. В коридоре женщина в пуховике смотрела на меня. Наши глаза встретились. Она ничего не сказала. Только сжала свой номерок крепче.
На улице я остановилась. Февральский ветер ударил в лицо — но я не поёжилась. Шарф был на шее, плотный, привычный. Мой шарф. Три года. Из-за гемоглобина, о котором мне никто не сказал.
Дома Олег спросил:
– Ну? Была?
– Была. Сказала ей всё.
– Зачем? Толку-то. Она таких, как ты, по пять штук в день принимает.
Я поставила чайник. Достала чашку. Положила пакетик — зелёный чай, без сахара.
– Затем, Олег, что в коридоре сидела женщина. И она слышала. И, может, она тоже ходит к Валентине Борисовне. И, может, ей тоже говорят — «наблюдаем». И, может, после того, что она услышала — она пойдёт и сделает УЗИ.
Олег посмотрел на меня. Потом на чайник. Потом снова на меня.
– Ладно, – сказал он. И вышел курить.
Вечером Настя позвонила. Я рассказала.
– Мам, ты молодец. Но ты понимаешь, что жалобу надо довести до конца?
– Понимаю.
– Я помогу. Найду образец. Напишем вместе.
Я повесила трубку и сидела на кухне. За окном темнело. Чай остыл. Шарф лежал на спинке стула — я сняла его, когда вошла, и забыла повесить. В квартире было тепло. Батареи работали.
Я посмотрела на свои руки. Бледные. С синими прожилками. Гемоглобин восемьдесят девять. Это не руки пожилой женщины. Это руки женщины, которую семь лет не лечили.
Прошло шесть недель. Операция — позади. Миому удалили лапароскопически, три прокола, шов зажил за десять дней. Гемоглобин — сто десять. Поднимается. Железо пью, но теперь — с толком, потому что кровопотери больше нет.
Шарф я сняла. Впервые за три года — не мёрзну в мае. Ноги — тёплые. Руки — тёплые. Голова не кружится, если встать резко.
Тысяча восемьсот в месяц на прокладки — больше не плачу. Обычные, одна пачка. Как у всех.
Жалобу я написала. Настя помогла — нашла образец, вместе составили. Отправили в страховую компанию и в поликлинику. Из страховой ответили: «Назначена экспертиза качества медицинской помощи». Из поликлиники — тишина.
Валентина Борисовна мне не звонила. Я ей тоже. Участковую мне поменяли — автоматически, после жалобы.
Олег сказал: «Ну вот, вылечилась — и забудь. Зачем жалобы, зачем нервы?»
Настя сказала: «Мам, ты семь лет потеряла. Если бы нашли раньше — обошлись бы таблетками, без операции. Не забывай».
А женщина из коридора — та, в пуховике, с номерком — нашла меня. Через регистратуру. Позвонила.
– Вы Галина Петровна? Которая в феврале у Валентины Борисовны была?
– Да.
– Я хочу вас поблагодарить. Я после вас тоже сходила на УЗИ. Тоже нашли.
– Что нашли?
Она помолчала.
– Нашли, – повторила она. И повесила трубку.
Я стояла с телефоном в руке. За окном — май. Без шарфа. Впервые за три года.
Я правильно сделала, что высказала всё при чужом человеке? Или надо было молча забрать результаты и уйти к другому врачу?